короче, не знаю, потому что разговор перешел на громкую связь, и собеседник его сказал, что надо торопиться, потому что «если не мы, то кто-то другой возьмет этот миллиард»…
– Ты ничего не перепутал? – спросил Павел. – Слово ведь специфическое.
– Я знаю, – кивнул Фролов, – тот человек сказал – «биллион». Не «миллион» и не «бильярд». Я слышал отчетливо. После чего Артем Петрович ответил «Окей» и добавил, что скоро прилетит со всеми документами на подписание протокола.
– Откуда такие деньги? – удивился Гончаров. – И что с ними делать?
– Судя по всему, губернатор вернулся к своей идее строительства большого города-спутника, промышленного кластера, – объяснил Ипатьев. – Он хочет вывести за нынешнюю городскую черту промышленные предприятия, разгрузить инфраструктуру, избавить окружающую среду от загрязнения. План существует давно, но средств для всего этого не хватало никогда. Артем как раз и занимался поиском инвесторов для этого проекта.
– Короче, чем дальше в лес, тем больше ну его на фиг! – не выдержал Фролов. – Так мы еще больше запутаемся. Убийство Звягинцева, покушение на Пашу Ипатьева, а еще каких-то наркоманов убили. Непонятно только, при чем тут твои мама и бабушка, которых я уважал безмерно. Понять бы все это. Ну ничего: рано или поздно появится подполковник юстиции Егоров и промоет всем мозги. А я пойду.
– Вместе выйдем, – предложил Гончаров. – Надо проветриться: а то голова уже закипела. Убийства, коптеры, миллиарды, любовницы… Мысли всякие в голову лезут, а мне даже думать не дают: мол, не моего ума это дело. А чьего ума? Подполковника юстиции Егорова? Который в городском следкоме исполняющий обязанности начальника отдела, и все надеются, что приставку «И.О.» снимут и ему присвоят полковника? А у нас свои заботы.
– Так, может, мне с Артемом поговорить или со Светой по поводу семьи того участкового из Гатчины? – вспомнил Фролов. – Чтобы им квартиру подарили?..
– Не надо ни с кем говорить. Мы уже всем миром денег собрали. Решили не квартирку в городе подобрать, а дом с участком. Там же, в Гатчине, уже нашли кирпичный особнячок с приусадебным участком: яблони, вишни, смородина… Детям там хорошо будет. Я с собачьим питомником договорился: щенка им подарю.
Он говорил и смотрел на Ипатьева, как будто все это предназначалось для него одного. Потом Фролов похлопал Павла по плечу, Гончаров сделал то же самое. Они вышли в коридор, полицейский притормозил, покрутил головой, осматривая стены, потолок, окна, и произнес:
– Установи видеонаблюдение. Понятно, что поздно пить боржоми, но все-таки полиции меньше работы будет.
И они ушли.
Павел посмотрел на часы: день едва перевалил за середину. Он достал телефон и набрал номер редакции.
– У нас все хорошо, – сообщила обрадованная его звонком Леночка, – бригада на выезде. Как раз в вашем районе. Там мошенники выманили крупную сумму у ветерана войны.
Глава восьмая
Ветеран сидел за столом на кухне и пытался что-то объяснить оперативникам. Он был растерян и подавлен, но, когда увидел заглянувшего в тесное помещение Ипатьева, встрепенулся. И начал подниматься.
– Надо же, даже вас прислали, – обрадовался он, – теперь уж точно найдут этих гадов. А то милиционеры говорят, чтобы я чего-то им вспоминал. Я все и так помню. У меня память знаешь какая!..
Он подошел, обнял Павла, потом обернулся и показал пальцем на полицейских.
– Какие-то, к черту, вопросы бессмысленные задают: «Знакомы ли они вам? Видели вы их раньше?» А как я мог их видеть раньше, я же в банде не состою. Вот другие люди… – ветеран перешел на шепот, – слышали, наверное, про то, как тут стариков грабили. Так другие люди с ними по закону военного времени – пришли домой к одному, второму, зачитали приговор, и пуля в лоб каждому. Других в гараже застукали, где они прятали награбленное, и таким же образом, как полагается – расстрел на месте за то, что ветеранов обижали. А нас ведь обидеть любой может. Эти вот милиционеры говорят, что я плохо все помню. Так у меня, дорогой товарищ, знаешь какая память.
Ипатьев усадил старичка на стул, с которого тот поднялся, и попросил оперов перекурить пока.
– Так про что я говорил, – призадумался дед.
– Про память, – напомнил Павел.
– Ну да, – согласился старичок, – память у меня – будьте нате! Все помню. Я даже книжку хотел написать, да вот с очками проблема какая-то. А так помню все! К примеру, был у нас на батарее один боец. Такой он, стало быть, никудышный был. И фамилия у него была такая же – вроде как Флюшкин. И такой, я тебе скажу, он был манерный – даже матом не ругался. Все «спасибо» да «пожалуйста». Конечно матом же не все выражаются. Я, например, тоже не люблю это дело. Но когда рядом снаряд… как бы это сказать… то есть не упадет, а в прямом смысле слова это самое… Тебя тут же землей засыплет, уши заложит, голова – не голова, а царь-колокол какой-то. А этот Флюшкин все равно говорит: «Чуть в нас не попало». А как не попало, когда лошадей, что нашу гаубицу таскали, поубивало – одну так вообще на куски. Так вот как бы я на этого Флюшкина сейчас не наговаривал – он в первом же своем бою танк подбил. Да-а! И никто потом не верил. Осколочным весь расчет побило, а Флюшкин в этот момент за снарядом побежал. Он заряжающим был. Это так говорится, что заряжающий, а на самом деле снаряды подносил. Сам-то он худой был, а снаряд, ежели тот с полным зарядом, весил сорок килограммов. Вообще в орудийном расчете пятеро заряжающих, но у нас тогда бои были тяжелые и всех поубивало, вот нам и прислали этого Флюшкина из нестроевой части. И вот когда вражеский снаряд это самое, как уже указал выше, и всех поубивало, остался один Флюшкин со снарядом в руках. Подбежал он к орудию: наводчик мертвый, оператор замка и командир орудия в стороне тоже убитые. Я, стало быть, тоже раненый – кровь глаза заливает. Мне осколками ноги перебило и лицом о станину ударило, ну и контузило еще прилично. И вражеский танк, что по нам осколочным ударил, прет, чтобы раздавить нашу пушку. Вот тогда Флюшкин и принял решение. В замке был уже один снаряд. Боец Флюшкин, уж не знаю как, навел ствол на танк и бабахнул от всей души, как говорится… И с первого же выстрела у танка башню снесло. У нас ведь калибр сто пятьдесят два, или как раньше деды говорили – шесть дюймов. Потом он зарядил тот снаряд, что поднес.
