Они с Миллисент похожи на двух одиноких птиц, привлеченных яркими ягодами. Когда-то им уже довелось познать их горький вкус. И все же ни один из них не может побороть в себе желание отведать эти ягоды снова.
— Я не желаю ничего знать об окружающем мире, — раздраженно проворчал Лайон, перебивая Миллисент, когда она начала читать заметку. В ней упоминался полк его младшего брата Дейвида. Не было еще дня, чтобы Лайон не вспоминал о нем. Дейвид считает Лайона виновным в смерти Эммы, думает, что он нарочно столкнул ее с утеса. Разумеется, ведь Лайон разрушил все его мечты, когда женился на Эмме. Но одно дело — жениться, а совсем другое — убить. Лайон попытался отбросить беспокойные мысли и подумать о настоящем. — Давайте отложим газету, если вы не против. — Он попробовал придать своему голосу мягкость. — Расскажите-ка мне лучше о своей беседе с каменщиком. Или поговорим о деревне. А еще лучше расскажите-ка мне о той неразберихе, которую наверняка устроил этот несносный Гиббз, пока раздумывал, стоит ли ему снизойти до места управляющего.
Миллисент встревоженно перевела взгляд с газеты налицо Лайона и снова вгляделась в газету. Эйтон нахмурился. Неужели она догадалась, что вызвало у него вспышку раздражения? Но Миллисент отложила газету в сторону.
— Ну хорошо. — Она ненадолго задумалась. — Я получила еще одно письмо от вашей матери, вдовствующей графини. Оно пришло вместе с газетами утренней почтой. Графиня обдумывает мое приглашение приехать в Мелбери-Холл и навестить нас.
— С каких это пор вы состоите в переписке с этой коварной старухой? И часто вы ей пишете? Интересно, что вас заставило совершить такой низкий поступок и пригласить ее сюда?
— Дважды в неделю, с первого дня нашего брака. Потому что я обожаю мучить вас. Вы получили ответы на свои вопросы? — Лайон возмущенно фыркнул. — Что ж, очень хорошо. Тогда пойдем дальше. Может, расскажете, что вам удалось найти в расчетных книгах о состоянии ферм в Мелбери-Холле? Тогда я могла бы внезапно перебить вас и разорвать на клочки без всяких видимых причин.
Ее забавный выпад прозвучал так неожиданно, что невольно застал графа врасплох.
Лайон Пеннингтон с самого рождения отличался серьезным, едва ли не угрюмым нравом. В школьные годы он снискал себе репутацию грубияна и задиры, лишь укрепив ее на военной службе в Индии. Эйтона всегда опасались. Женитьба на Эмме не исправила его характера. Напротив, граф стал еще более раздражительным и вспыльчивым. Мало кто рисковал противоречить ему, а те, кто все же имел такую неосторожность, очень скоро понимали, что совершили фатальную ошибку. И это внезапное прозрение нередко доставалось им очень дорогой ценой. Женитьба сделала Лайона более уязвимым:
у его врагов появилось действенное средство — грязные слухи и сплетни.
— Вы готовы отдать себя в руки инквизиции, милорд?
— Я буду говорить вам, что чувствую, а вы станете мучить меня еще сильнее, мадам Торквемада[6].
Лайон окинул взглядом прямую спину Миллисент и не смог удержаться от улыбки. Ведь эта женщина обладала недюжинной храбростью и силой духа. Старая графиня и семейный поверенный оказались на удивление дальновидными.
Глава 17
В тот вечер, когда граф обжег себе руку, Охинуа не ограничилась его кратким осмотром, а подробно расспросила Гиббза о хозяине. Поговорив с камердинером графа, она взялась за Джона и Уилла. Потом пришла очередь и всех остальных слуг, помогавших ухаживать за Лайоном.
Найдя знахарку на кухне, Миллисент уселась рядом с ней в надежде узнать, что именно удалось выяснить старой африканке.
Те несколько часов, которые они с Лайоном провели утром в саду, несомненно, пошли ему на пользу. У графа улучшился цвет лица, появился аппетит, тонкое чувство юмора заметно смягчало его тяжелый нрав. После прогулки Миллисент пришлось отлучиться, чтобы уладить кое-какие дела с миссис Пейдж, а Лайон с Охинуа провели немного времени вместе. Затем графа отнесли в библиотеку. Пока он увлеченно занимался разбором книг, Миллисент поспешила на кухню. Ей не терпелось разузнать у Охинуа как можно больше о нынешнем состоянии своего мужа.
— Я узнала все, что мне было нужно, кроме одного. Жаль, я не видела, как хирург вправлял ему кости. — Охинуа ненадолго задумалась. — Знаете, любой английский лекарь только посмеялся бы над вами, а то и отправил вас прямиком в Бедлам, если бы узнал, что вы доверили заботу о своем муже старой рабыне.
— Для меня это ровным счетом ничего не значит, — мягко улыбнулась Миллисент. — Вы поделитесь со мной тем, что вам уже удалось узнать?
Охинуа кивнула.
— Да. Но вы должны знать, что все, что я вам скажу, вашему мужу уже известно. Я даже спросила у него, можно ли рассказать вам об этом.
— И он ответил: «Делайте как хотите, черт вас возьми»?
— Не так вежливо, как вы говорите, но что-то в этом роде.
— Почему-то меня это не удивляет.
Темные глаза Охинуа широко раскрылись, а седые брови поползли вверх.
— Хоть характер у него и не сахар, но ваш муж вовсе не безумец.
— Я так никогда и не думала.
— Старый доктор Домби назвал бы его болезнь частичным параличом. — По словам Гиббза, такого же мнения придерживался и хирург, который первым осматривал Лайона. Но Миллисент не стала перебивать Охинуа и промолчала, надеясь услышать что-нибудь еще. — Когда граф сорвался с утеса прошлым летом, он сильно повредил голову. Я поговорила с его слугами. В первые дни после падения доктора были больше всего обеспокоены переломами рук и ног. Хотелось избежать ампутации. Пока над графом работали хирурги, он полных два дня пролежал в беспамятстве. Конечно, для его светлости это было к лучшему, ведь он не чувствовал боли.
«Ни физической, ни душевной, — подумала Миллисент. — Ведь в тот роковой день падение с того же утеса отняло жизнь у его жены. Злые языки обвиняют графа в ее смерти. Как можно говорить такое, когда сам он едва не погиб».
— Камердинер его светлости поведал мне, — продолжила свой рассказ Охинуа, — что, когда ваш муж пришел в себя, ему понадобилось целых две недели, чтобы научиться управлять мускулами и начать понемногу чувствовать свое тело. Поначалу ему было даже трудно дышать. Состояние графа было таким тяжелым, что его семья уже готовилась отдать распоряжения насчет похорон.
«Братья Лайона были готовы скорее похоронить его, нежели позаботиться о его здоровье, — с горькой усмешкой подумала Миллисент. — Когда все близкие отказались от Эйтона, его взяла под свою опеку вдовствующая графиня, несмотря на собственную слабость, болезнь и преклонный возраст».
— Но постепенно к графу стала возвращаться способность чувствовать свое тело. Скоро он даже смог совершать отдельные движения. Через месяц после несчастного случая граф уже начал садиться. Еще через месяц, когда с обеих рук его светлости сняли лубки, он полностью владел левой рукой. Но тут произошло новое падение, на этот раз со стула. Граф снова сломал правую руку. Мне сказали, что его светлости сняли лубки лишь за несколько дней до вашей свадьбы.
