Все движения Джуди были полны страсти и нетерпения, и мужчина отвечал на эту страсть. И она уже забыла о том, что он не отвечал на ее звонки целую неделю. Она простила ему это в тот же момент, когда его рубашка оказалась на полу, открывая великолепный мужской торс для ее поцелуев.
Воистину, она не видела еще таких совершенных мужских тел. Он был горячим и твердым под ее губами и руками, пока она спускалась ниже. Он не останавливал ее, а напротив, направлял рукой, которая запуталась в ее волосах. И да, она знала что под этими штанами с низкой посадкой нет ничего кроме великолепного обнаженного тела, что даровала великодушная природа этому мужчине.
Ей никогда не нравилась эта часть прелюдии с другими любовниками. С Аароном? Она готова была умолять его, чтобы прикоснуться к его плоти, твердой, такой большой и горячей. К той части его тела, что доводила ее до исступления раз за разом, заставляя кричать от наслаждения.
И она прикасалась к нему. Губами, руками и языком, чувствуя, как его пальцы сжимаются в ее волосах. Она облизывала и посасывала, стараясь доставить ему наслаждения, стараясь донести до мужчины простую истину — для него она сделает все. И почувствовать движение его бедер навстречу было лучшим комплементом. Этот мужчина мог быть холоден и жесток, но только не во время их близости. Там присутствовал лишь огонь, их страсть и желание.
Потому, как и во все прошлые разы, ее тело в итоге было пересыщено, а она сама — утомлена и измождена. Этот мужчина мог довести женщину до такого состояния, что после секса с ним она забудет, как ходить. Сейчас с ней было то же самое. И она чувствовала блаженство и слабые отголоски удовольствия, того самого, что получала раз за разом совсем недавно.
И потому, когда она засыпала в ее голове сидела уже привычная мысль — «он великолепен».
* * *
Вести себя тихо? Да черта с два!
Я слышала, как открывается входная дверь, слышала приглушенные голоса… его гостем была женщина, но и это не беда. Я должна была просто пошуметь достаточно, чтобы привлечь ее внимание. К тому же женщины очень впечатлительны и любопытны, и эти «качества» сейчас были мне на руку.
Я мычала и звенела своими кандалами изо всех сил, однако стены значительно приглушили мои попытки привлечь внимание гостьи Блэквуда.
Оглянувшись в поисках предметов, которые помогли бы мне создать наиболее громкий звуковой эффект, я наткнулась лишь на чашку с M&M. Потому приложив все свои силы, извернувшись, я пнула ее, давая ей долететь до стены. Шум был грандиозный, а на моей ступне теперь точно будет синяк.
Я прислушалась.
Тишина. Да! Меня услышали. Сейчас она начнет задавать глупые вопросы типа «а что это было?» А потом все равно поднимется сюда, увидит меня…
Я уже предвкушала свою свободу. Проблемой не казалось даже то, что я буду долго давать показания против Блэквуда. Сейчас он человек, а значит, будет отвечать перед человеческим судом за то, что посадил меня на цепь и за то, что вся моя жизнь пошла кувырком. И все в суде будут качать головами, и охать по поводу того, как такой человек мог так низко опуститься. Я бы принимала сочувствие других людей, рассказывая репортерам о том, как «плохо» мне было в плену…
А потом я услышала стон.
Все мое тело напряглось, слух обострился, глаза уставились на закрытую дверь. И я ждала… нового стона. Женского, приглушенного стона наслаждения и подлинной эйфории.
Что-то внутри меня оборвалось в этот момент. Почему-то мне до последнего в голову не приходила мысль, что к нему пришла любовница. Женщина, понятное дело, но это могла быть прислуга или его коллега. Курьер, в конце концов. Но не любовница.
Однако этот сладкий звук стер все предположения, подчеркивая слово «любовница» жирной красной линией. Двойной.
И я захотела сдохнуть в этот момент. Не умереть, не почить, не погибнуть, не отойти в мир иной… я хотела сдохнуть. Именно так грубо и неотвратимо.
Мои широко распахнутые глаза все еще смотрели на дверь, за которой происходило это действо. Однако воображение все прекрасно дорисовало. Будь проклято мое воображение! Потому глаза в данной ситуации было закрывать опасно.
Единственный раз в жизни я пожалела, что обладаю хорошим слухом. Потому что я слышала все, не в состоянии заткнуть себе уши. И я ненавидела его за это. Он мог делать это где угодно. В любом отеле. Дома у той женщины. Почему именно здесь? Где нахожусь я. Где я все это могу слышать.
Они словно смеялись надо мной, самозабвенно имея друг друга внизу. Может это проходило на ковре. Или на диване, где я любила лежать, рассматривая древние монеты из его коллекции. Или же у того окна за всю стену, где я сидела по вечерам, рассматривая город, расстилающийся внизу. А может около стены, где висели две моих самых любимых картины эпохи ренессанса. Да наконец на чертовом столе, где я строила башенки из центов.
Среди этой относительной темноты и приглушенных стонов женщины я была меньше песчинки. Я была ребенком. Маленьким потерянным пятилетним ребенком, который чувствовал себя обманутым и одиноким сейчас как никогда до этого. И я была обижена.
Знаете, когда ребенок обижается то это так искренне и так «навсегда»… в том смысле, что его маленькое сердечко так болит от обиды и бессильной злости на обидчика, что ему искренне кажется, что это на всю жизнь… Дети обижаются искренне, в них нет лжи и притворства.
Сейчас я была обижена на Блэквуда именно так. Не понятно по какой причине, не понятно, на что конкретно. Если бы меня спросили «а чего это ты?» я бы просто отвернулась, именно так как это делают дети, в глазах которых уже блестят слезы.
Но я могла лишь слушать и чувствовать, как сердце обливается какой-то жуткой разъедающей кислотой. Какой-то плаксивый противный голосок в голове подвывал: он мог сделать это где угодно. Почему именно здесь? Зачем? Чтобы показать нам, да? Он хочет, чтобы мы знали…
Боже, эта женщина кричала от наслаждения так, как я бы не смогла кричать о помощи, без шуток.
Обида постепенно сменилась злостью и ненавистью. Точнее они ее чуть потеснили, отодвигая в сторону. Но опять же, чтобы я ни чувствовала, я была бессильна. Я была обречена слушать это всю ночь.
Они занимались этим очень долго. Конечно, крики женщины со временем ослабли. Она была неплохой актрисой… в конце концов, я знала, что ее стоны не были обязательными, и они точно были наиграны. Возможно, Блэквуд заплатил ей за это звуковое сопровождение, которое ублажало его мужскую самооценку, эго и самовлюбленность. В конце концов, в сексе нет ничего настолько яркого и красивого, чтобы так кричать. До хрипоты буквально.
