В дополнение, у меня бывают спазмы во время менструации, которые в прошлом удавалось облегчить с помощью чая из листьев малины и коры ивы, но я не знаю, где найти это здесь. Наверное, я можно сходить в сад и собрать немного ягод, но я не видела там малины, а дождь шел не переставая весь день, с тех пор как я оставила Брома и Крейна, когда они собирались выследить учителя истории.
Я вздыхаю, стараясь не обращать внимания на дискомфорт и общее недомогание, и сажусь за стол, разворачивая бандероль, которую отправила для меня Фамке. Здесь моя любимая голландская выпечка, и я старалась приберечь ее на особый случай, но сейчас немного сахара не помешает.
Я пробую и смакую первый кусочек, желудок урчит от голода, и в конце концов я поглощаю все, миндальная пачкает пальцы, а на столе остаются крошки. Я решаю притормозить, оставить два пирожных, чтобы угостить Брома и Крейна.
Но когда беру в руки второе, оно разваливается, как будто его разрезали пополам, и я понимаю, что внутри что-то есть. Достаю сложенную записку, обернутую во что-то твердое и серебряное: колье на цепочке. С него свисает маленький византийский крестик, украшенный черным камнем, возможно, ониксом или обсидианом, с полумесяцем сверху.
Я оттираю украшение, а затем дрожащими руками беру записку.
Дорогая Катрина,
Это помогало мне быть в безопасности все эти годы.
Пришло время позаботиться о твоей безопасности.
Отец хотел бы, чтобы это было у тебя.
Фамке.
Фамке спрятала записку и ожерелье в выпечке, чтобы я нашла их без ведома матери. Нужно вернуться домой, и как можно скорее. Нужно поговорить с ней. Она знает слишком много, а я слишком мало.
В любом случае, я должна рассказать Крейну и Брому.
Хватаю записку и ожерелье, забираю оставшуюся выпечку, надеваю сапоги и пальто и выбегаю под дождь. Скоро стемнеет, и я знаю, что Крейн не захочет, чтобы я приближалась к Брому в такой час, но я готова рискнуть. По крайней мере, Крейн может разложить круг из соли по всей своей комнате в качестве дополнительной меры предосторожности.
Хотя я начинаю сомневаться, что это помогает. Прошлой ночью всадник без головы обезглавил констебля Киркбрайда, и я знаю, что Бром имеет к этому какое-то отношение. Возможно, он и возражал, что это было не в его власти, и, возможно, это правда, но я видела, как Бром смотрел на констебля после встречи. Он смотрел в то окно, как будто замышлял убийство.
Но хотя меня должна пугать мысль о том, что Бром несет ответственность за убийство, этого не происходит. Я не знаю, означает ли это, что мои моральные устои упали еще ниже, или кровавый ритуал сплотил нас таким образом, что это противоречит общепринятым нормам, но я испытываю к нему сочувствие.
К тому времени, как я добираюсь до общежития факультета, мои волосы и пальто промокли насквозь, и я продрогла до костей. Вхожу в парадные двери, в здании лишь чуть теплее, чем снаружи, поднимаюсь по лестнице, но, оказавшись на самом верху, собираясь тихо подкрасться к комнате Крейна, останавливаюсь. В животе начинается спазм, и я вспоминаю мисс Чой. Скорее всего, у нее есть какой-нибудь чай для такого случая.
Поэтому я направляюсь в женское крыло и стучу в дверь, надеясь, что она не занята.
Она сразу же открывает.
— Кэт, — тихо произносит она. — Боже мой, ты как утонувшая крыса. Входи.
Я вхожу внутрь, она закрывает за мной дверь. Здесь тепло и уютно, благовония наполняют комнату облаком сладко пахнущего дыма.
— Давай, я возьму пальто, — говорит она, глядя на ткань в моих руках. — А это что такое?
— Выпечка, — говорю я ей. — Я принесла для своего друга. Пожалуйста, угощайся, — уверена, что никто из моих любовников не будет возражать.
— Это так мило, но в последнее время у меня нет аппетита, — говорит она, ставя выпечку на кофейный столик и вешая мое пальто на крючок. — Присаживайся. Устраивайся поудобнее.
Я сажусь на стул у рабочего стола, но чувствую себя не очень удобно, зная, что надолго здесь не задержусь.
— Как у тебя дела? — спрашивает она, садясь на кровать напротив меня. — Тебе, должно быть, нелегко приходится. Я была там, когда Лотта упала с крыши, видела тебя. Ужасное зрелище.
— Упала? — повторяю я. — Я уверена, что она спрыгнула.
Она быстро улыбается мне.
— Да, ну, как ты знаешь, это не официальное заявление Сестер.
Я хмурюсь.
— Что?
— Я так понимаю, ты не ходила на собрание?
— Нет.
— Понятно, — медленно произносит она. — Сестры объявили ее смерть несчастным случаем. Она не убивала себя, она не хотела падать. Она поднялась на крышу, чтобы сотворить какое-то стихийное заклинание, и поскользнулась.
Я качаю головой, почти смеясь над тем, как нелепо это звучит.
— Но ты же знаешь, что это неправда. Ты видела ее. Я тоже видела. Это не было случайностью.
Мисс Чой поджимает губы и смотрит в окно на капли дождя, бьющие по стеклу.
— Я не знаю, что видела, кроме девушки, которая разбилась насмерть. Это трагично.
Я хмуро смотрю на нее.
— Может, я и Ван Тассел, но я не на стороне своих тетушек. Я ничего им не скажу. Ты можешь сказать, что ты на самом деле думаешь, — говорю я ей, понижая голос. — Они за тобой не следят.
Мисс Чой громко сглатывает и испуганно заглядывает мне через плечо.
Я оборачиваюсь и вижу картину на стене. На одной из них ворон сидит на дереве, а за ним — полная луна. Его глаза черные, блестящие и как живые.
Страх пробегает у меня по спине.
Это почти, как если бы ворон был настоящим и смотрел прямо на меня.
— Что? — спрашиваю я, оборачиваясь к ней. — Что с картиной?
Она прочищает горло.
— Я уверена, что это был несчастный случай, — говорит она прерывающимся голосом. — Бедная девочка, ей не следовало подниматься туда.
И теперь я замечаю, как в ней что-то изменилось.
У мисс Чой, которую я видела на прошлой неделе, была гладкая кожа, яркие глаза и блестящие волосы.
У этой ее версии сухая кожа, впадины под скулами, которых раньше не было, и черные круги под глазами. Ее волосы тусклые и с проседью.
— С тобой все в порядке? — спрашиваю я ее, наклоняясь ближе.
Она слегка улыбается мне и кивает.
— Угу. Я в порядке, — говорит она, потирая большой палец. — Чем тебе помочь? Кажется, ты за чем-то сюда пришла.
«Что они сделали?» — хочу спросить.
Что-то здесь не так.
— Прости, — добавляет она, слегка опуская голову и прижимая большой палец ко лбу. — В последнее время я неважно себя чувствовала. В выходные я сильно заболела, и это до сих не проходит. Я с трудом могу вспомнить последние несколько дней.
И ты почти не помнишь, что случилось с Лоттой.
— Все в порядке, — твержу я, гадая, говорит ли она правду. Она правда выглядит больной. — Я пришла, потому что у меня… ну, у меня начались месячные и болит живот. У тебя, случайно, нет какого-нибудь травяного чая или лекарства от этого? Хотя, я могла бы сходить к медсестре…
Она поднимает голову и моргает, глядя на меня.
— У меня есть то, что нужно.
Она встает и идет в ванную, откуда выходит с маленькой красно-коричневой бутылочкой с выцветшей этикеткой.
— Вот. Это настойка лауданума и опия. Это лучше, чем любые травяные или колдовские снадобья, поверь. В последнее время я принимаю ее. Действительно, боль проходит.
На последних словах в ее глазах появляется мечтательное выражение.
— Спасибо, — говорю я ей, поднимаясь на ноги и забирая у нее бутылочку. — Сколько принимать?
— Начни с нескольких капель в воду и посмотри, что к чему. По возможности избегай употребления алкоголя, это вызовет сильную сонливость. Если только ты не хочешь поспать, — она идет к двери и хватает мое пальто. — Иногда ночами кошмары такие страшные и кажутся реальными, я принимаю больше, чем следовало бы, просто чтобы как следует выспаться.
— О чем тебе снятся кошмары? — спрашиваю я, перекидывая пальто через руку, кладя настойку в карман рядом с запиской и ожерельем.
