к задней двери в дальнем конце комнаты.
Та дверь с грохотом распахнулась, и…
Мигнуло.
Ранд не в силах был пошевелиться. Мухи жужжали над столом, жужжание стало громче. Дыхание облачком вырвалось изо рта.
Мигнуло.
Улыбающийся лысый мужчина в груботканой одежде положил кусок мяса на тарелку, которую держала женщина с усталым лицом. Правда, она тоже улыбалась. Женщина положила на тарелку горошка и репы и протянула ее одному из детей, выстроившихся вдоль стола. Там было с полдюжины детишек, мальчиков и девочек, от почти уже выросших до малышей, которым едва хватало роста, чтобы посмотреть на стол. Женщина что-то сказала, и девочка взяла тарелку из рук засмеявшейся матери. Мужчина начал отрезать другой кусок.
Вдруг, указывая на дверь, ведущую на улицу, вскрикнула другая девочка. Мужчина выронил разделочный нож, резко развернулся, потом тоже закричал, лицо искажено ужасом, и подхватил ребенка. Женщина схватила в охапку другого и в отчаянии замахала остальным детям, губы двигались, неистово, беззвучно. Все устремились к задней двери в дальнем конце комнаты.
Та дверь с грохотом распахнулась, и…
Мигнуло.
Ранд силился двинуться, но мышцы будто проморозило. В комнате стало холоднее; ему хотелось дрожать, но он был неспособен и на такую малость. Мухи ползали по всему столу. Ранд нащупал пустоту. Там был тот неприятный свет, но ему было все равно. Ему нужно…
Мигнуло.
Улыбающийся лысый мужчина в груботканой одежде положил кусок мяса на тарелку, которую держала женщина с усталым лицом. Правда, она тоже улыбалась. Женщина положила на тарелку горошка и репы и протянула ее одному из детей, выстроившихся вдоль стола. Там было с полдюжины детишек, мальчиков и девочек, от почти уже выросших до малышей, которым едва хватало роста, чтобы посмотреть на стол. Женщина что-то сказала, и девочка взяла тарелку из рук засмеявшейся матери. Мужчина начал отрезать другой кусок.
Вдруг, указывая на дверь, ведущую на улицу, вскрикнула другая девочка. Мужчина выронил разделочный нож, резко развернулся, потом тоже закричал, лицо искажено ужасом, и подхватил ребенка. Женщина схватила в охапку другого и в отчаянии замахала остальным детям, губы двигались, неистово, беззвучно. Все устремились к задней двери в дальнем конце комнаты.
Та дверь с грохотом распахнулась, и…
Мигнуло.
Комната промерзла насквозь. Так холодно. Мухи зачернили стол; стены облепила шевелящаяся масса, пол, потолок, все стало черным-черно от мух. Они ползали по Ранду, покрывая его плотным одеялом, ползли по лицу, по глазам, залезали в нос, в рот. Свет, помоги мне. Холод. Мухи зажужжали, словно грохотал гром. Холод. Он пронизывал пустоту, издевался над этим ничто, заковывал Ранда в ледяной панцирь. В отчаянном порыве он потянулся к тому трепещущему свету. Желудок скрутило, но этот свет был теплым. Теплым. Жарким. Ему было жарко.
Вдруг он нарвался на… что-то. Он не понимал, что это, отчего. Сплетенные из стали паутины. Вырезанные из камня полосы лунного света. При прикосновении Ранда они осыпались, но он знал, что ни к чему не прикасался. Они скручивались и таяли от жара, который хлынул через него, жара, подобного огню в кузнечном горне, жара. что опаляет мир, жара, что…
Все кончилось, исчезло. Тяжело дыша, Ранд оглядывался вокруг ошалевшими глазами. Несколько мух валялось в тарелке с недорезанным жарким. Дохлых мух. Шесть мух. Всего лишь шесть. Были еще мухи, в мисках, полдюжины крохотных черных пятнышек среди холодных овощей. Все дохлые. Пошатываясь, Ранд вышел на улицу.
из дома напротив только что шагнул, покачивая головой, Мэт.
— Там никого, – сказал он Перрину, который по-прежнему сидел в седле. – Похоже, будто они только что встали посреди ужина и ушли прочь отсюда.
С площади донесся крик.
— Они что-то нашли, – заключил Перрин, ударяя каблуками свою лошадь. Мэт взгромоздился в седло и галопом поскакал вслед за ним.
Ранд, намного медленнее, сел в седло Рыжего; жеребец попятился, словно чуял взвинченность хозяина. Ранд, неторопливо направляясь к площади, поглядывал на дома, но не мог заставить себя смотреть на них подольше. Мэт заходил в один, и ничего с ним не случилось. Но для себя юноша твердо решил: ни за что не переступать порога любого дома в этой деревне. Ударив каблуками Рыжего, он убыстрил его шаг.
Все застыли статуями перед фасадом большого строения с широкими двустворчатыми дверями. Ранд бы не подумал, что это постоялый двор: ну, во– первых, не было никакой вывески. Скорей всего, здесь просто собирались местные. Ранд встал в безмолвный круг и посмотрел туда, куда смотрели все остальные.
На дверях, приколоченный толстыми костылями за плечи и запястья, висел распятый человек. Еще гвозди-костыли были вогнаны в глаза, удерживая голову поднятой вверх. Темная кровь веерами засохла на щеках. Царапины на дереве, на уровне сапог, свидетельствовали, что тот был жив, когда это с ним проделывали. Во всяком случае, когда все началось.
У Ранда перехватило дыхание. Не человек. Эти черные одежды, чернее самой черноты, никогда не носил ни один человек. Ветер трепал угол плаща, прижатого телом, – чего ветер не делал никогда. Ранд слишком хорошо знал это; ветер никогда не трогал этих одежд, – но на этом бледном, бескровном лице никогда не было глаз.
— Мурддраал, – выдохнул Ранд, и его голос словно освободил других от неподвижности. Они зашевелились, стали дышать.
— Кто, – начал было говорить Мэт, но ему пришлось остановиться и сглотнуть, – кто мог сделать такое с Исчезающим? – Голос его в конце сорвался на визг.
— Не знаю, – промолвил Ингтар. – Я не знаю. – Он посмотрел на свой отряд, вглядываясь в лица или, быть может, пересчитывая своих солдат, чтобы проверить, все ли тут. – И, по-моему, здесь мы больше ничего не узнаем. Выступаем. По коням! Хурин, ищи, куда ведет след отсюда.
— Да, милорд. Да. С радостью. Сюда, милорд. Они по-прежнему направляются на юг.
Они поскакали прочь, оставив висеть мертвого, распластанного Мурддраала, и ветер шевелил его черный плащ. Первым за стеной-насыпью оказался Хурин, даже не обождавший Ингтара, но Ранд ехал вплотную за нюхачом.
ГЛАВА 11. Проблески Узора
Золотое солнце еще висело у горизонта, и Ингтар впервые так рано назначил привал после дневного марша. На посуровевших шайнарцев увиденное в деревне наложило свой отпечаток, и страшная картина засела в умах и сердцах. Прежде Ингтар не останавливал отряд в такую рань, и место для лагеря он выбирал явно из соображений удобства обороны. Это была глубокая, почти круглая лощина, и к тому же большая, в ней без труда могли разместиться все – и лошади, и
