хаотическое, если угодно так выразиться, беспорядочное и слишком подверженное страстям. А человек могущественный… Кому я рассказываю? Ты сам все знаешь, Хрусталев».
— Ну, допустим. Так ты об этом говорила, что собираешься изменить человека?
«В какой-то степени. Невозможно изменить природу, но можно изменить видение».
Почему-то мне вспомнился Хаксли с его «Дивным новым миром». Лишь бы это не докатилось до Замятина с его «Мы» или, не дай боже, Оруэлла. Мысль о том, что Тьма собиралась вмешаться в человеческое естество, все еще вызывала у меня непонятное отторжение. С другой стороны, порядок — это порядок. Но порядок — дело хорошее, когда он справедлив. Когда, например, охреневшие от вседозволенности власти Октавианы не экспериментируют на детях, а торчат до конца своих дней в тюрьме или закрытой лечебнице. Или и вовсе оказываются прикопаны где-нибудь в лесочке…
Я нашел нужную страницу и уставился на портрет душегуба. Гравюра была выполнена с большой искусностью. Со страницы на меня смотрел благообразный дедуля в костюме-тройке и при галстуке. Лицо казалось вытянутым из-за обильных залысин, глубоко посаженные глаза смотрели умно и спокойно. Никакого маниакального блеска и безумной улыбки, разумеется. Овальные очки в тонюсенькой оправе придавали душегубу интеллигентный вид. Воротник рубашки был накрахмален, на галстуке красовалась изящная заколка с гербом ордена, из кармана выглядывала цепочка часов.
— «Примоген Октавиан», — прочитал я. — Дослужился, значит, паскуда такая.
Вот так всегда. Встретишь такого в булочной или театре и подумаешь — милейший же человек, приятнейший во всех отношениях. А оно вот как на самом деле. Тьфу.
Я пробежался по его биографии. Настоящее имя — Тимофей Сергеевич Бутурлин, третий сын графа Бутурлина. Родился в 1905 году в Москве. Окончил гимназическое отделение лицея Цесаревича Николая. В период Реставрации перебрался в столицу и поступил на физико-математический факультет Санкт-Петербургского университета, выбрал естественно-научное направление.
— Что ж, это кое-что объясняет, — хмуро сказал я. — Человек науки, ага. Так… Метка обнаружена в 1922 году. Семнадцать лет.
Но тогда Ордена еще не было. Судя по тому, что Октавиану-Бутурлину дали спокойно доучиться, он мог контролировать свою силу либо она проявилась позже.
— «Один из первых членов Ордена», — прочитал я. — «С 1931 года заведовал направлением изучения потенциала силы».
Догадка подтвердилась. Что там дальше? В 1947 году получил ранг отца — засиделся в «братьях», однако. Хотя, вероятно, эти ранги придумали позже. С 1963 года — постоянный член Совета. В 1982 году стал Примогеном. Вот так, вся жизнь в сухих цифрах. И ни слова о его истинных деяниях. Только об открытиях, которые совершил Октавиан во благо Ордена. А о том, за чей счет это было сделано, деликатно умолчали.
«Создал надежную систему оценки потенциала носителей печати Тьмы. Награжден титулом Примогена за углубленные исследования… бла-бла бла».
Интересны были обстоятельства смерти этого душегуба. Судя по всему, его все-таки настигло возмездие, пусть и спустя столько лет.
«Погиб вместе с исследовательской группой в собственной лаборатории в 1989 году во время проведения исследований над опасным объектом, не успев закончить работу над инициативой „Лазарь“…»
Мой взгляд зацепился за знакомое слово, а внутри все похолодело. Кажется, я даже подпрыгнул на кровати, отчего Алтай проснулся и что-то недовольно проворчал.
Лазарь?! Неужели тот самый?
Да ну. Лазарь — имя распространенное, библейское. Используется как название целой кучи проектов, поскольку окутано флером воскрешения. Это слово могут приплести к чему угодно.
Но было одно обстоятельство, которое заставляло меня думать, что связь здесь все-таки была.
Лаборатория в подземелье на острове. Они ведь тоже собирали детей. Ну если не совсем детей, но подростков. От пятнадцати до восемнадцати. Коллекционировали особенных ребят, словно в Кунсткамере, и заставляли работать на себя… И того, за кем так долго гонялся Самойлов, тоже звали Лазарем. Было бы похоже на совпадение, кабы методы не оказались столь похожи.
Тьма молчала, давая мне возможность самому сделать выводы.
— Ты знаешь что-нибудь об этом? — тихо спросил я.
«Пока ты и без меня прекрасно справляешься. Отмечу лишь, что Друзилла дала тебе эти книги вовсе не затем, чтобы ты связал свои былые приключения с Орденом, но для того, чтобы понимал, с кем борешься».
Я отложил книгу и вышел в гостиную. Вылил перезаварившйся до состояния чифира холодный чай в чашку и залпом выпил.
Елки зеленые… Значит, Лазарь был объектом испытаний и смог сбежать, предварительно отправив на тот свет Октавиана и его миньонов? Или одаренных там была целая группа, и он спасся не один? Тогда логично, что они разбежались, причем в другие страны. Боялись преследования. А там могли использовать способности для обогащения и обретения влияния… И лишь затем могли снова запустить руки в империю. Но какова итоговая цель? Мне все это казалось настолько невероятным, что пора было начинать мастерить шапочку из фольги.
«Какой бы она ни была, Лазарь сейчас не является тебе врагом», — подсказала Тьма.
— Почему бы тебе не рассказать мне все полностью?
«Как бы ты поступил на его месте? Представь. Ты, допустим, бастард. На медосмотре при поступлении в какое-нибудь училище у тебя обнаруживают метку. Тревога, шум, треск, беготня — и за тобой приезжает коллега брата Луция на стильной черной машине. Тебе говорят, что отныне ты — изгой и лишен права на обычную жизнь…»
— Плюс-минус это то, что было и со мной.
«Только есть существенная разница, — ответила тьма. — Происхождение. Ты оказался в теле полноценного аристократа со всеми вытекающими. Тому, кого ты называешь Лазарем, не повезло».
Значит, Тьма все же решила рассказать мне его историю. Но зачем?
«Затем, чтобы ты понимал — это давно назревало. И у тебя могут появиться неочевидные союзники. В конце концов, у моих рук тоже могут быть свои руки…»
— Так что с ним сделали? С этим Лазарем.
«Отправили в Орден, разумеется. Где он быстро выяснил, что его ожидал не более-менее предсказуемый путь темного брата с соответствующими карьерными перспективами, а застенки лаборатории сумасшедшего старика, решившего продлить жизнь других таких же стапреров… Как же мне нравится это смешное слово! Продлить ее за счет извлечения силы из… как в твоем мире это называется… неликвида?»
— Неликвидом у нас чаще всего называют товары или активы, — проворчал я. — Впрочем, ты права. Они незнатных давно расцеловечили, еще в тридцатых. Значит, эта инициатива «Лазарь» не предполагала воскрешение почтенных кадавров, но должна была подарить стареющим Примогенам новую жизнь за счет молодых незнатных одаренных?
«Примерно так».
— А доказательства этому
