той доблести, с какой он шел навстречу опасности, по той силе духа, с какой он переносил невзгоды, то едва ли он уступит любому прославленному военачальнику, но, памятуя его жестокость и бесчеловечность и все совершенные им преступления, мы не можем приравнять его к величайшим людям. Следовательно, нельзя приписать ни милости судьбы, ни доблести то, что было добыто без того и другого.
В переводе Юсима: «Однако, рассмотрев доблесть Агафокла в рискованных и опасных делах и величие его духа, претерпевшего и преодолевшего столько невзгод, мы не заметим ничего, что позволило бы поставить его ниже любого самого выдающегося полководца. И все же его зверская жестокость и бесчеловечность вместе с бесчисленными злодеяниями не позволяют причислить его к сонму замечательных людей. Итак, его возвышение, которым он не был обязан ни везению, ни доблести, нельзя приписывать ни тому, ни другому».
Иными словами, «величайший человек» в данной трактовке Макиавелли не может прибегать к убийствам сограждан, предательству и вероломству, быть жестоким и нечестивым. Здесь, однако, есть проблема, которая должна быть рассмотрена хотя бы вкратце: Чезаре Борджиа рассматривался автором вроде бы как пример для подражания государям, однако ему были свойственны все те пороки, которые флорентиец перечисляет в адрес Агафокла. Отчасти разгадка этого противоречия приводится ниже. Автор «Государя» вовсе не считал Цезаря Борджиа «величайшим». Да, действовал тот действительно эффективно, да, умел бороться за власть, да, больше других подходил под роль политика, на основе действий которого можно было создать миф об идеальном кандидате в государи объединенной Италии тех времен. Но не больше того. Правда, и не меньше.
В этом отрывке дважды упоминается virtù. Сидни Англо отметил, что в этом случае оно привело Макиавелли к «диалектической катастрофе»[357]. Пожалуй, он был прав – противоречие в употреблении данного термина в двух предложениях бросается в глаза: то у Агафокла virtù есть, то его просто не может быть. На данное противоречие обращали внимание многие[358].
Можно еще, конечно, выделить, что данный отрывок противоречит репутации Макиавелли как вроде бы поклонника тех, кто в политике привык действовать любой ценой. Но акцентировать на этом внимание означало бы терять время – автор «Государя» никогда не был искренним сторонником злодейств или жестокости. Он попросту считал, что при известных обстоятельствах данные моменты поведения могут оказаться необходимыми правителю, который борется за власть. Он верил, что политика имеет только одну цель – успех и прежде всего успех.
Действительно, существенной посылкой «Государя» была идея, что благосостояние государства оправдывает любые действия. Политика требует, чтобы необходимость была выше этики и, соответственно, моральные стандарты в публичной жизни должны быть другими, нежели в жизни частной[359]. Макиавелли не только оправдывает жестокость и бесчеловечность государя в борьбе за власть, он даже призывает к ним, когда этого требует политика. Однако это не означает, что он восторгается этими качествами.
Уже в наше время, при папе Александре, произошел другой случай. Оливеротто из Фермо, в младенчестве осиротевший, вырос в доме дяди с материнской стороны по имени Джованни Фольяни; еще в юных летах он вступил в военную службу под начало Паоло Вителли* с тем, чтобы, освоившись с военной наукой, занять почетное место в войске. По смерти Паоло он перешел под начало брата его Вителлоццо и весьма скоро, как человек сообразительный, сильный и храбрый, стал первым лицом в войске. Однако, полагая унизительным подчиняться другим, он задумал овладеть Фермо – с благословения Вителли и при пособничестве нескольких сограждан, которым рабство отечества было милее его свободы. В письме к Джованни Фольяни он объявил, что желал бы после многолетнего отсутствия навестить дядю и родные места, а заодно определить размеры наследства; что в трудах своих он не помышляет ни о чем, кроме славы, и, желая доказать согражданам, что не впустую растратил время, испрашивает позволения въехать с почетом – со свитой из ста всадников, его друзей и слуг, – пусть, мол, жители Фермо тоже не откажут ему в почетном приеме, что было бы лестно не только ему, но и дяде его, заменившему ему отца. Джованни Фольяни исполнил все, как просил племянник, и позаботился о том, чтобы горожане встретили его с почестями. Тот, поселившись в собственном доме, выждал несколько дней, пока закончатся приготовления к задуманному злодейству, и устроил торжественный пир, на который пригласил Джованни Фольяни и всех именитых людей Ферма. После того как покончили с угощениями и с принятыми в таких случаях увеселениями, Оливеротто с умыслом повел опасные речи о предприятиях и величии папы Александра и сына его Чезаре. Но когда Джованни и другие стали ему отвечать, он вдруг поднялся и, заявив, что подобные разговоры лучше продолжить в укромном месте, удалился внутрь покоев, куда за ним последовал дядя и другие именитые гости. Не успели они, однако, сесть, как из засады выскочили солдаты и перебили всех, кто там находился. После этой резни Оливеротто верхом промчался через город и осадил во дворце высший магистрат; тот из страха повиновался и учредил новое правление, а Оливеротто провозгласил властителем города.
Макиавелли в своей книге коснулся практики современного ему государства. Примеров подобного Оливеретто поведения множество. Некоторые из них анекдотичны. Скажем, когда папа Александр VI прятался в Умбрии в 1495 году от французского короля Карла VIII, он решил разом избавиться от своих противников Бальони, господствовавших в Перуджи (о членах этой семьи говорили, что они родились с мечами у пояса). Поэтому он предложил одному из двух руководителей правящего дома, Гвидо, устроить турнир. Задумка состояла в том, чтобы захватить таким образом врасплох всех членов этого клана вместе. В ответ Гвидо заявил, что «прекраснейшее зрелище, какое он может устроить, это собрать всех граждан Перуджи, носящих оружие».[360] Подумав, папа отказался от своего замысла.
Плюс к этому, разумеется, Макиавелли как человек, который профессионально занимался политикой, был ориентирован на эффективность политических приемов. Устранив разом всех своих противников, государь добивается максимального политического преимущества – это было понятно. Отсюда в очередной раз и циничная демонстрация достоинств этого приема.
Довольно интересно, что хронологически первое упоминание читателями «Государя» связано как раз с оценкой действий упомянутого Оливеротто. Она принадлежит Никколо Гвиччардини, племяннику друга Макиавелли. В 1517 г. в письме своему отцу Луиджи Гвиччардини[361], в то время комиссару республики в Ареццо, юный Никколо (ему исполнилось только 16 лет) фактически рекомендовал ему данный прием в борьбе с наступавшими испанцами. Похоже, что Никколо был впечатлен «методом Макиавелли». Автор «Государя» видел в этом приеме способ завоевания власти, а племянник
