это Ринальдо Альбицци, как пишет Макиавелли в своей «Истории Флоренции», собрал у себя своих сторонников и сказал, что теперь дело их проиграно: «…они сами навлекли на себя грядущую гибель, поддавшись на мольбы, слезы и деньги своих врагов и не уразумев, что им самим вскоре придется умолять и плакать, но тщетно – их слушать не станут, слезы их не вызовут жалости, деньги же, ими полученные, им придется вернуть полностью, да еще заплатить ростовщические проценты пытками, казнями и ссылками. Лучше им всем было терпеть и молчать, чем оставить Козимо в живых, а его сторонников в стенах Флоренции, ибо больших людей либо совсем не надо трогать, либо уж по-настоящему кончать с ними».[371] Скорее всего, это была точка зрения самого Макиавелли[372].
Самое же главное для государя – вести себя с подданными так, чтобы никакое событие – ни дурное, ни хорошее – не заставляло его изменить своего обращения с ними, так как, случись тяжелое время, зло делать поздно, а добро бесполезно, ибо его сочтут вынужденным и не воздадут за него благодарностью.
В российской истории так вели себя все государи. Они были уверены, что данный стиль поведения оправдан их божественными правами на престол. Иван III, Иван Грозный, Петр I, Екатерина II… список можно продолжить. Впрочем – и это имеет принципиальное значение в данном случае – они себя вели вовсе не «по Макиавелли», но именно в силу ощущения сакральности своего места в России.
В определенной мере аналогичную линию поведения предложит и Иосиф Сталин. Правда, у него был период определенного отступления от прежней линии: начало Отечественной войны. Но изменения не носили принципиального характера. Определенным исключением стала лишь политика в отношении Русской православной церкви, хотя это утверждение многие, наверное, все же постараются отвергнуть просто из принципиальных соображений.
Наибольшие политические зигзаги претерпела политика Николая II, хотя и он был уверен в сакральности своей власти. Результат такой убежденности известен.
В определенной мере тезис Макиавелли может распространяться и на международную политику. После франко-прусской войны Бисмарк жестко заявил французским представителям, взывавшим к его лучшим чувствам: «Чаще всего не следует полагаться на благодарность кого бы то ни было, и уж ни в коем случае на благодарность целого народа. Мы должны иметь земли, крепости и границы, чтобы навсегда защититься от посягательств врага»[373]. До предела цинично и, вместе с тем, совершенно верно, если иметь в виду нежелание канцлера полагаться в политике на человеческую благодарность. Другое дело, что оккупация Эльзаса и Лотарингии в перспективе оказалась огромной политической ошибкой.
Впрочем, нельзя не отметить, что для нашего времени идея Макиавелли не кажется современной. В моде куда большая гибкость, постоянный учет настроения общества и соотношения сил внутри страны и на международной арене. Правда, таких государей, к которым обращался автор «Государя», сейчас очень мало.
Глава IX
О гражданском единовластии
В этой главе Макиавелли, как считает ряд исследователей, во многом исходит в своих тезисах из пятой книги «Политики» Аристотеля[374], то развивая ее мысли, то исподволь полемизируя с ней. Едва ли это было так – Никколо не имел привычки с кем-то публично полемизировать. Как бы то ни было, древнегреческий философ в этой части своего труда особое внимание уделил, в частности, государственным переворотам в различных системах, существовавших в то время в Элладе. В данной главе «Государя» же сделан акцент на взаимоотношения между знатью и народными массами. Впрочем, по моему мнению, прямых соотнесений с точкой зрения Аристотеля у Макиавелли отыскать здесь можно очень мало. С чем, однако, можно согласиться, так это с тем, что подходы двух авторов в обоих случаях в целом совпадают.
Перейду теперь к тем случаям, когда человек делается государем своего отечества не путем злодеяний и беззаконий, но в силу благоволения сограждан – для чего требуется не собственно доблесть или удача, но скорее удачливая хитрость. Надобно сказать, что такого рода единовластие – его можно назвать гражданским – учреждается по требованию либо знати, либо народа.
В переводе Юсима: «Обратившись к другому случаю, когда частное лицо становится государем своей отчизны вследствие благосклонности своих сограждан, а не путем злодеяния или другого недопустимого насилия[375], – таковой род правления можно назвать гражданским принципатом (и достижение его не зависит целиком от доблести или удачи, а скорее от некоего удачливого лукавства), я скажу, что эта власть достается либо с помощью народа, либо с помощью грандов».
Отметим здесь несколько моментов.
Во-первых, «удачливая хитрость» или «удачливое лукавство» у Макиавелли вовсе не означают популизма.
Во-вторых, интересно некоторое противопоставление факторов, приводящих к власти при гражданском правлении, доблести и удаче. Последние не отрицаются совершенно, однако в данном случае уступают по значимости «удачливой хитрости» правителя.
В-третьих, в противопоставлении знати и народа Макиавелли идет вслед за своими любимыми древними авторами. Интересно, что он не рассматривает случаи, когда между двумя этими группами был достигнут консенсус. Впрочем, и в этом он лишь повторял своих обожаемых римских историков.
В-четвертых, в «Государе» есть восемь ссылок на термин отечество. В одном случае имеется в виду Италия, в остальных – города-государства. Отсюда, как считают некоторые авторы, видно противоречие между итальянским и флорентийским патриотизмом Макиавелли[376]. Это, разумеется, неверно. В то время понятия итальянский патриотизм не было вовсе.
В случае с Россией в числе тех немногих людей, кто пришел к власти одним из указанных Макиавелли путей, был Василий Шуйский (отметим, правда, что в главе VIII флорентиец указал, что об этом способе «уместнее рассуждать там, где речь идет о республиках»; это действительно верно, однако сам автор, судя по тексту, предположил и наличие исключений). На протяжении политической карьеры Василий IV демонстрировал и хитрость, и лукавство, которые, однако, далеко не всегда были удачливыми – недаром пришлось побывать в ссылке за намерение развести царя Федора Ивановича с бездетной Ириной, а при самозванце вообще был приговорен к смертной казни. Безусловно удачливым он оказался в качестве одного из лидеров заговора против Лжедмитрия I. Обстоятельства этого эпизода по своему острозакрученному сюжету ничуть не уступали итальянским авантюрам, о которых пишет Макиавелли. Продолжая параллели с идеями «Государя», отмечу, что Шуйский для воцарения сделал ставку не на широкие слои нетитулованных москвичей, которые поддерживали убитого самозванца, а на высшую знать. В этом его радикальное отличие от Бориса Годунова, с огромным трудом добившегося относительного консенсуса русского общества, и Лжедмитрия I, который был ставленником не только внешней силы, но и русских низов, буквально
