— Деньги не имеют значения, — заявила Лиза, которая удивилась, когда Билли зачитал ей завещание Джека после похорон. Там было написано, что он оставил ей в наследство более трех миллионов долларов, оглушительную сумму для того времени. — И я отказываюсь относиться к людям как к финансовому капиталу.
— О, Лиза, просто не могу высказать, как я счастлива слышать это от вас! — воскликнула Клемми. — Это такой благородный поступок.
— Ну, в какой-то степени вы подали мне пример тем, что освободили своих собственных рабов.
— Да, но их у меня было всего несколько человек, а вы освобождаете более трехсот.
— И именно это обстоятельство создает проблему, — заметил Билли, который тоже поднялся со своего стула и подошел к высокому, из трех рам окну, чтобы посмотреть на моросящий дождь.
— Что за проблема? — спросила Лиза.
— То, что вы освобождаете сразу очень многих, — ответил Билли, повернувшись к ней. — Этого испугаются другие рабовладельцы. Послушайте, Лиза, у вас есть право иметь свои собственные политические убеждения, так же как и у нас. Но Джек был одним из виднейших рабовладельцев Юга, а теперь таким рабовладельцем стали вы. Если вы сразу освободите столько рабов, то другие рабовладельцы просто помрут от страха.
— Почему же?
— Вы начнете создавать рынок свободного труда, а это значит, что вы начнете раскачивать лодку, возможно, порождать новые идеи не только в головах рабовладельцев, но и самих рабов. Если вольную своим рабам начнут давать другие, то тогда упадет стоимость других рабов. Может быть, лично вас не сильно затронет потеря денег от освобождения рабов, но другие рабовладельцы ощутят это очень болезненно, и они вас возненавидят.
— Они уже меня возненавидели после того, что я сказала во время бала. Пусть эти узколобые идиоты ненавидят меня еще сильнее. Мне было бы стыдно, если бы я им понравилась.
— Но ваша репутация как дамы…
— Ха! Как будто у меня она хорошая. Не думайте, что я не знаю, что тут говорят обо мне: что я была наложницей Наполеона и Бог знает что еще. Глупые кошки.
— Они говорят не только это.
Молчание.
— Что вы имеете в виду?
Билли взглянул на жену.
— Скажи ей, Клемми.
Клемми Деври отрицательно покачала головой.
Лиза напряглась.
— В чем же дело? Скажи мне, Клемми.
— Не хочу повторять такую грязь.
— Сладкая моя, она же должна знать правду, — воскликнул Билли. — Ей это необходимо знать. Лиза, говорят, что вы и Мозес были…
— Билли Девре, заткнись! — воскликнула его жена.
— Пусть скажет, — возразила Лиза. — Что говорят? Что Мозес был моим любовником?
— Лиза, только самые испорченные головы могут поверить этому, — вмешалась Клемми, взяв ее за руку. — Видите ли, мистер Дункан и два его отпетых сынка рассказывают всем, что когда они застрелили Мозеса, то вы подбежали к нему… и взяли его за руку.
— Да, это правда, — подтвердила Лиза. — И я не стыжусь этого. Но моим любовником он не был. Если что-то и было, то лишь желание подружиться. Впрочем, думаю, что с моей стороны было глупо пытаться делать даже это.
— То, что я хочу довести до вашего сведения, Лиза, — продолжал Билли, — так это то, что вы нажили себе могущественных врагов. Сенатор Уитни — один из самых влиятельных людей в Вашингтоне, а вы одернули его вместе с Элли Мэй на рождественском балу. И, поверьте мне, Элли Мэй распространяет теперь ядовитые сплетни о вас по всему графству Глочестер. А теперь, радость моя, если вы освободите сразу всех рабов, одному Господу известно, что они могут выкинуть в отместку вам.
— Но почему же? — воскликнула Лиза.
— Разве вам непонятно? Здесь же круговая порука: либо всё, либо ничего. И вы окажетесь предателем благородного дела.
— Рабство — благородное дело?
— Да!
— Но что они мне могут сделать? Освобождать рабов законом не запрещается.
— Но закон запрещает белым женщинам спать с неграми.
Она уставилась на него.
— А я с ним и не спала, — негромко ответила она.
— Я это знаю, радость моя. Но наши присяжные могут заявить, что вы это делали, особенно если все влиятельные рабовладельцы начнут на них давить, а без этого, уверяю вас, не обойдется. Положение может приобрести очень мерзкий оборот. Как ваш адвокат и друг советую вам не высовываться. Может быть, можно освободить пару рабов в качестве рождественского подарка. А потом еще пару на будущий год. Но если вы сразу отпустите на волю триста рабов, у вас будут большие неприятности! Очень большие неприятности!
Нахмурившись, Лиза обдумала сказанное и пришла к выводу, что Билли, возможно, прав.
— Думаю, — произнесла она после некоторого молчания, — что не существует законов, которые препятствовали бы улучшению жизни рабов? Запрещали бы относиться к ним по-человечески?
— Ну, конечно, таких законов нет. Но на практике многие рабовладельцы поступают именно так.
— Хорошо. Я последую вашему совету. Боюсь, что вы правы. Но сообщите этому отвратительному мистеру Дункану, что с сегодняшнего дня он уволен. Пусть он и оба его сына убираются с этой плантации до рассвета, или я прикажу их выбросить отсюда. Подготовьте также бумаги о предоставлении вольной Чарльзу, тете Лиде и Дулси. Я даю им вольную хотя бы ради Рождества. Надеюсь, что вы проведете Рождество вместе со мной?
— О, с большой радостью, дорогая! И не будем вспоминать о постигшей вас утрате, — отозвалась Клемми.
Лиза опустила глаза при упоминании ее усопшего мужа. Увы, она не могла заставить себя горевать об этой потере.
— Тебе нравится это платье? — Леттис Белладон стояла перед зеркалом во весь рост в номере «люкс» отеля «Уиллард» в Вашингтоне. На ней было великолепное шелковое бальное платье. Декольте, отороченное вышивкой, открывало значительную часть ее пышной груди.
— Очень мило, моя дорогая, но нам надо торопиться. Не хотелось бы опаздывать на прием к сенатору Уитни. У него соберутся все, возможно, приедет сам президент.
Леттис взяла со стула шаль и набросила ее себе на плечи.
— Уверена, что прием пойдет блистательно, — заметила она, — если вообще в этом мерзком городе можно что-либо назвать блистательным.
— Мы должны быть снисходительными, дорогая. Нельзя же сравнивать Вашингтон с Лондоном или Парижем.
Направляясь к двери, Леттис рассмеялась.
— Это точно, нельзя. Здесь просто большая деревня с претензиями, если хочешь знать мое мнение. И я нигде не видела так ужасно одетых женщин, как жен местной знати в Вашингтоне.
