он жаждет в первую очередь и как жесток, не получая желанного. Сама вынужденная принять условия игры, Элла быстро освоилась, помогая своим успехом и мужу. Ради той же цели Аликс должна была постараться, и сестра советовала ей воспользоваться поначалу самым заметным даром: «Ты такая красивая, величественная и милая. Тебе так легко понравиться всем. Вспомни добрые улыбки тети Алисы (принцесса Александра Уэльская. –
Д. Г.) и Минни. Пусть твою улыбку тоже все знают. Весь мир говорит о твоей красоте, о твоем уме, а сейчас пусть они заговорят о твоем сердце, которое так нужно России и которое так легко угадать в твоих глазах».
Однако искренняя и цельная натура Александры противилась всему показному, лицемерному, фальшивому. Чувства она признавала только истинные и никогда не могла ими играть. На неизбежное в итоге светское одиночество обрекут ее и глубокое христианское благочестие, и подлинное смирение, и безмерная любовь к мужу, и забота о собственных детях, и сострадание к простому народу, проявлявшееся без лишнего блеска. Интриги, ложь и коварство постепенно обступят ее со всех сторон, но она всегда будет оставаться сама собою – чистая и величественная в вере, в любви и в страдании.
Окружив попавшую в незнакомую обстановку сестру своими заботами, Елизавета Федоровна взялась за обустройство в Зимнем дворце новых апартаментов для новобрачных. Еще до их свадьбы она консультировала Ники по вопросам приобретения мебели и выбора стиля комнат. Особенно рекомендовала английскую обстановку, считая, что для Аликс она будет привычнее и уютнее. Штрих за штрихом, деталь за деталью Элла на протяжении года трудилась над дизайном «семейного гнездышка» сестры и племянника. «Библиотека почти закончена и действительно прелестна, – делилась она впечатлениями с мужем. – Такое утешение – до сих пор меня ничего не разочаровывало кроме ампирной комнаты, которую еще легко можно переделать; они хотели всю ее отделать зеленовато-белым с золотым орнаментом, а не ярко-белым блестящим, как у нас потолок и мебель… Чего я хотела, и как вижу, добилась: если открыть все двери, комнаты сливаются, переходят одна в другую и идеально гармонируют». В итоге кабинет Николая II выглядел классическим, будуар Александры Федоровны отражал готические мотивы, а ее кабинет – стиль Людовика XVI. В нем, как и в петербургском доме Эллы и Сергея, поместили портреты родителей хозяйки, Людвига и Алисы.
В Москве, в доме генерал-губернатора, также появилась художественная обнова. Побывав в гостях у Виктора Васнецова, Сергей Александрович увидел в мастерской живописца картину, сразу поразившую его воображение. Полотно называлось «Сирин и Алконост, Песнь радости и печали». На фоне тревожного пейзажа на ветвях деревьев сидели сказочные крылатые существа с прекрасными женскими лицами. Одна из птиц лучезарно улыбалась, по щеке другой катилась слеза.
Эта работа привлечет внимание многих. Вдохновленный картиной девятнадцатилетний Александр Блок выразит впечатление зрителя в стихах:
Густых кудрей откинув волны,
Закинув голову назад,
Бросает Сирин счастья полный,
Блаженств нездешних полный взгляд.
И, затаив в груди дыханье,
Перистый стан лучам открыв,
Вдыхает всё благоуханье,
Весны невидимый прилив…
И нега мощного усилья
Слезой туманит блеск очей…
Вот, вот, сейчас распустит крылья
И улетит в снопах лучей!
Другая – вся печалью мощной
Истощена, изнурена…
Тоской вседневной и всенощной
Вся грудь высокая полна…
Напев звучит глубоким стоном,
В груди рыданье залегло,
И над ее ветвистым троном
Нависло черное крыло…
Вдали – багровые зарницы,
Небес померкла бирюза…
И с окровавленной ресницы
Катится тяжкая слеза…
Великий князь долго смотрел на полотно и, наконец, выразил желание приобрести «Сирина и Алконоста» для личного собрания. Райские птицы явно затронули какие-то потаенные струны его души. 18 января 1896 года картина была доставлена в генерал-губернаторский кабинет, и тем же вечером Сергей Александрович позвал жену полюбоваться шедевром. Что же ощутили они, что увидели в соседстве двух противоположных образов, создающих столь разительный контраст? Возможно, аллегорию собственной жизни, а возможно, и тревогу перед наступающим веком, явно переданную художником. Веком таинственным, грозным, сулящим трагические перемены…
Новая эпоха открывалась коронацией – историческим национальным событием, олицетворяющим через соединение Церкви, Монарха и народа преемственность, законность и сакральность Царской власти, историческую память и национальное сознание русских людей. Усиленная подготовка к празднику началась после подписания Николаем II в первый день 1896 года специального Манифеста, определявшего временем коронации ближайший май. На Сергея Александровича свалилась масса новых забот. Москву реконструировали, подновляли, украшали. Многие вопросы приходилось согласовывать с Коронационной комиссией, Министерством Императорского Двора и целым рядом других учреждений. Голова шла кругом. «Здесь в городе все вверх дном из-за подготовки… – писала царю Елизавета Федоровна, – Серж с утра до вечера не разгибаясь занимается делами». Ничего нового не выдумывали – протокол всех торжеств полностью повторял церемониал коронации Александра III с небольшими поправками.
В апреле в Москву из Петербурга доставили Императорские регалии. Стали съезжаться высочайшие гости, которых почти ежедневно встречал Сергей Александрович – одна королева, три великих герцога, двенадцать наследных принцев, два владетельных князя, шестнадцать принцев и принцесс. Накануне приезда Царской четы праздничное настроение москвичей возросло до предела. Многие тогда не ложились спать, как будто в ожидании Светлого воскресенья.
Наконец 6 мая, в день своего рождения, император прибыл в Первопрестольную, встреченный и сопровожденный в Петровский дворец Августейшим генерал-губернатором. Отсюда через три дня состоялся торжественный въезд в Кремль. Яркое майское солнце приветствовало пышную процессию, представлявшую цвет России: Великих князей, министров, лиц императорской свиты, генералов. Здесь же – прославленные войсковые части, депутаты многочисленных народов Империи. Государь восседал на белой лошади, кованной по традиции серебряными подковами, за ним следовали старинные золоченые кареты обеих императриц.
Под нескончаемое «ура» многих тысяч людей и 71 пушечный выстрел процессия двигалась по украшенным флагами и цветами улицам. Стараниями лучших художников на них выросли триумфальные арки, столпы и праздничные павильоны в виде то античной колоннады, то русского терема, а то и гигантской шапки Мономаха! Возле Иверской часовни царь спешился, чтобы приложиться к чудотворной иконе. Вторично он оставил седло возле Спасских ворот и, перекрестившись, вступил в Кремль. Посетив три главных собора, император и императрица поднялись на Красное крыльцо, откуда по старинному обычаю в пояс поклонились собравшимся на площади.
Следующие дни Царская чета говела перед причастием, а участники церемонии повторяли свои роли. Сергею Александровичу досталась почетная обязанность ассистента императрицы Александры Федоровны, во время священного обряда он должен был постоянно находиться близ Государыни, помогая ей справиться со сложностями ритуала. Елизавета Федоровна тем временем согласовывала последние детали запланированного бала, дававшегося от имени генерал-губернатора. Число приглашенных вдвое превысило вместимость дворца,
