так что пришлось позаботиться о размещении части публики во внутреннем дворе.
14 мая торжества начались. Под праздничный благовест процессия вошла в Успенский собор. Стоя с правой стороны от царского помоста, Елизавета Федоровна могла видеть и слышать весь ход венчания: молитву Государя перед Владимирской иконой Богоматери, обряд рукоположения, возложение корон и вручение регалий, причащение и миропомазание из Августовой чаши. Ни с чем подобным Елизавета прежде не сталкивалась – размах действия потрясал, а его сакральное значение заставляло трепетать. С восторгом и одновременно со страхом взирала она на свою дорогую Аликс – что же та сейчас испытывает, что переживает, становясь императрицей самой могущественной страны? «Служба меня совсем не утомила, – признается Александра Федоровна другой сестре, Виктории, – скорее вдохновила сознанием того, что я вступаю в мистический брак с Россией».
В завершение коронации царь и царица под роскошным балдахином обошли со свитой Кремлевские соборы, поклонились гробницам предков и вновь, поднявшись на Красное крыльцо, ответили на народные приветствия троекратным поклоном. Вечером Москва засияла праздничной иллюминацией, превратившей Кремль в сказочный город. Первопрестольная ликовала, начались балы и приемы. По традиции, идущей с венчания царя Федора Иоанновича, в такой праздник было принято устраивать народные гулянья. Во время коронации Александра III они прошли на Ходынском поле и сопровождались раздачей подарков и угощений. Такое же мероприятие готовилось и на сей раз, а его организация поручалась Министерству Императорского Двора. К назначенному дню, 18 мая, построили павильоны, завезли сувениры и гостинцы. Намечался приезд Государя.
То, что случилось на рассвете того злосчастного дня, вошло в историю как ходынская катастрофа, или попросту «ходынка». Понятие станет расхожим, нарицательным, применяемым к месту и не к месту. Но нередко, превращаемое в мрачное клеймо, оно будет служить злобствующей части критиков и недобросовестных исследователей «неоспоримым» доводом в очернении Николая II и Великого князя Сергея Александровича. Имя последнего в наибольшей степени свяжут с трагедией, к которой он не имел и не мог иметь никакого отношения. Что и как произошло на поле за Тверской заставой, отошло для «прогрессивной общественности» на второй план, уступив место поиску виновных, причем результаты официального расследования ею сразу безоговорочно отвергались. Масла в огонь подлили представители высшего света, включая некоторых членов Династии, припомнивших старые счеты и попытавшихся использовать народную трагедию в своих интересах. Так постепенно правду о «ходынке» подменили растиражированные штампы, а в кровь несчастных жертв целое столетие бессовестно обмакивали перья, чтобы настрочить очередное обвинение режиму или нарисовать новый неприглядный портрет русской Монархии и ее представителей.
Честный, подробный анализ происшедшего, даст Бог, еще увидит свет. Мы отметим лишь главное: в то страшное утро на пустыре – плацу, использовавшемся для смотра войск, а теперь спешно переустроенном и заставленном буфетами, – собралось до полумиллиона человек. Многие здесь и ночевали в надежде первыми попасть к прилавкам из-за якобы малочисленности подарков. Далеко не все были трезвы. К рассвету с приходом из окрестных деревень новых многочисленных групп людская масса пришла в движение, обстановка накалилась. Кто-то пустил слух о начавшейся раздаче «налево», возникла давка. Каждый, кто хоть раз оказывался в волнующейся толпе (даже при посадке в общественный транспорт), знает, во что превращаются при этом люди. Возведите ситуацию в соответствующую степень, и вы поймете весь ужас творившегося и всю тщетность попыток остановить это безумие. Две сотни полицейских сразу оказались смятыми, но будь их даже впятеро больше, результат оказался бы тем же. Люди гибли стоя, сдавленные окружающими, падали целыми рядами, тут же затаптываясь. Были и те, кто, придя лишь ради дармового угощения, рвался к емкостям с горячительными напитками, пытаясь зачерпнуть из них пригоршнями или картузом, опрокидывая бочки и захлебываясь. Кошмар длился не более часа, пока подоспевшая полиция не рассеяла толпу.
К семи часам все было кончено. Число погибших составило 1282 человека, раненые исчислялись сотнями. В восемь часов о случившемся доложили генерал-губернатору, еще через полтора часа – императору. Масштаб трагедии раскрывался постепенно. В полдень Николай II поехал на Ходынское поле, встреченный там радостными приветствиями семитысячной толпы. Уже ничто не напоминало утренний кошмар, но по дороге царь встретил подводы с телами погибших и, выйдя из кареты, пытался узнать подробности. В тот же день Великий князь Сергей Александрович записал в дневнике: «Утром ко мне Воронцов (министр Императорского Двора. – Д. Г.) с известием, что на Ходынке… много подавленных. Я послал тогда Гадона (адъютант Сергея Александровича. – Д. Г.) узнать, а сам должен был поехать к Ники – тут же Власовский (обер-полицмейстер. – Д. Г.) подтвердил то же, но порядок водворен быстро – Ники сам его расспрашивал. В 2 ч. Цари были в павильоне… (на Ходынском поле. – Д. Г.). Я в отчаянии от всего случившегося. Около тысячи убитых и 4000 раненых. Увы! Все падет на одну полицию, когда распоряжалась там исключительно коронационная комиссия с Бером».
Как видим, его первое чувство – потрясение, второе – предвидение грядущих козней. Подтверждение не заставило себя ждать: «19, воскресенье. Вчерашнюю катастрофу раздувают, возможно, и враги и друзья. Ники спокоен и удивительно рассудителен. Обедня в Кремле и семейный завтрак у Царей. В 12 ч. жена и я сопутствовали Царям в Екатерининскую больницу, где лежат 160 раненых, – обходили – говорили. Больно и обидно, что все это бросает тень на это хорошее время… Устал нравственно и физически, но бодрюсь». Царская семья присутствовала на панихиде по жертвам трагедии. Государь распорядился выдать семье каждого погибшего по тысяче рублей (большие для того времени деньги) и похоронить несчастных за его счет.
Тем временем вокруг катастрофы начала разворачиваться недостойная интрига: кто-то пытался свалить всю вину на генерал-губернатора, кто-то – на министра Двора И. И. Воронцова-Дашкова. Зная, что вдовствующая императрица Мария Федоровна глубоко уважает последнего, некоторые скандалисты, включая Великого князя Александра Михайловича, поспешили к ней за поддержкой в нападках на Сергея, но встретили решительный отпор и возмущение таким поведением. Сыну Георгию Мария Федоровна напишет: «Теперь только и говорят об этом (случившемся на поле. – Д. Г.) в мало симпатичной манере, сожалея о несчастных погибших и раненых. Только критика, которая так легка после! Я была очень расстроена, увидев всех этих несчастных раненых, наполовину раздавленных, в госпитале… Они были такими трогательными, не обвиняя никого, кроме себя самих. Они говорили, что виноваты сами, и очень сожалеют, что расстроили этим Царя! Они как всегда были возвышенными, и можно более чем гордиться от сознания, что ты принадлежишь к такому великому и прекрасному народу. Другие классы должны бы были с них брать пример, а не пожирать друг друга, и главным образом своей жестокостью возбуждать умы до такого состояния, которого я еще никогда не видела за 30 лет моего пребывания в России. Это ужасно, и
