о ножах. Мне нужно пять метательных ножей в перевязи, — отозвался Халлар. — Денег, конечно, не хватит даже на саблю, но у меня неограниченный кредит у хозяина таверны "Под Мостом". Можете послать человека к нему, чтобы удостовериться. Доспех можете с носильщиком послать в замок, для Саркана Джеллерта. Саблю и ножи мы возьмём так.
Торговец поник. Слава Кончара, или Иштвана, как его знали в округе, опережала его самого, и многим на рынке он был известен не как владелец таверны, а скорее как успешный ростовщик, обеспечивающий деньгами немногих избранных. И такого финансового дельца было ещё поискать. Известием о том, что у Халлара, оказывается, неограниченный кредит, бард буквально выбил землю у торговца из под ног — выцарапать долг у Кончара было возможно, но он не даст ни медяка больше, чем стоил товар.
Это чувство тоже вызвало интерес у духа, но показалось ему далеко не таким привлекательным, как то, что он уловил от Ицкоатля. Халлару даже показалось, что мордочка котёнка слегка скривилась.
"Не очень-то вкусно, хотя есть можно", — подытожил Элек.
"Так тебе что же, любое чувство подходит как еда?" — заинтересовался бард, пока торговец искал ножи и перевязь к ним.
Дух задумался, наблюдая за торговцем.
"По крайней мере, из того, что я уже встретил — да, — ответил он наконец. — Но какие-то мне нравятся больше, какие-то меньше. А вот это — есть можно, но когда очень голоден. Если будет из чего выбирать — я бы выбрал кровь и то, что ты называешь любовью. И ещё страх".
"А радость? — поинтересовался бард. — Кое у кого сейчас будет целый обед из радости, да под музыку."
"О ней я забыл, — смущённо признался Элек. — Да, радость тоже. Она, пожалуй, даже лучше страха и почти так же хороша, как кровь. И музыка… Тогда пойдём?!"
Он спрыгнул на пол со стойки с оружием и направился к выходу.
Тем временем вернулся торговец с ножами и перевязью. Бард поблагодарил, услышал в ответ унылое: "Заходите ещё", и побратимы вышли из палатки.
— К тренировке к тебе принесут твой доспех, — информировал Халлар Змея. — Планы до тренировки не меняются, а вот после… Наверное мне надо будет заночевать у Кончара — от него проще выбираться ночью. А завтра… Завтра утром навести меня в таверне. Мне пришла в голову ещё одна удачная мысль.
— Какая? — спросил Ицкоатль, поглаживая ножны талвара.
— Я понял, как можно посылать весточки друг другу, не прибегая к письмам или гонцам, — ответил бард. — Но так сможем говорить только мы двое. Хотя можно ещё добавить и Андриса, но стоит ли?
— Не знаю, как ты собираешься это сделать, но я слышал о народе, который научился встречаться с близкими во сне, — отозвался Ицкоатль. — Скажи, у вас принято давать имена оружию?
— Да, принято, но только самому великому оружию, — с улыбкой сказал бард. — Подожди моего возвращения и я сделаю тебе такой клинок.
— Из твоих рук он будет вдвойне драгоценен, — отозвался Обсидиановый Змей.
— Ну ладно, встречаемся на обеде, — Халлар развернулся и зашагал к рыночной площади. Ицкоатлю было идти в другую сторону.
О ночных подвигах побратимов знал уже, похоже, весь город. Шагу нельзя было сделать, чтобы не оказаться в центре внимания. Все уже знали, что вот этот молодой человек со светло-карими, почти жёлтыми глазами, неровно подрезанными тёмными волосами, с баронской дубинкой на камзоле — Саркан Джеллерт, убийца молодого барона Андриса, своего друга. Слух о беспримерной жестокости, с которой он казнил вторгшегося в Ботонд сына барона Бертока, облетел город со скоростью пожара, пожирающего сухую траву, и городское общество утвердилось во мнении, что Саркан Джеллерт — не тот человек, с которым стоит водить дружбу.
Но этой ночью он не побоялся спуститься в Страшную Яму и вырвать у злого духа его жертву — сына пекаря, Микласа Батту. Более того — притащил беднягу в баронский замок, и там его, говорят, лечит сам господин Ласло, главный шаман баронства. И как теперь к нему относиться? Вроде злодей и убийца — а вот поди ж ты, всю простую и понятную картину своего характера испортил.
Ицкоатлю было не привыкать к вниманию толпы, и он шёл к замковым воротам, не обращая внимания на взгляды и перешёптывания. Если не считать последнего шествия к жертвеннику, его всегда встречали восторженно — он был лучшим воином мешикатль, и относились к нему соответственно. Осталось стать лучшим воином этого мира… и он им станет — с таким-то оружием!
К возвращению Ицкоатля шаман закончил лечение, и к Обсидиановому Змею вышел из лаборатории совсем другой человек: всё ещё со следами пережитого ужаса на лице, но взгляд стал уверенным, осанка — прямой, и только волосы остались всё теми же — седыми, словно у глубокого старца. На такого Микласа смотреть было гораздо приятнее — не приходилось бороться с собой, гоня прочь требование вести себя как подобает мужчине и воину. Воином Миклас не был, а что касается мужественности…
Вряд ли ему пришлось пройти в детстве и юности столь же суровую школу, какую прошёл Ицкоатль. Разбираясь в памяти Саркана, Обсидиановый Змей мог только поражаться тому, насколько мягко в этом мире относились к детям и друг к другу. Если бы учитель или даже отец вздумал наказывать своего сына, держа его над костром, в который бросили горсть жгучего перца, пожалуй, дошло бы до суда. Может быть, именно поэтому этим людям нужно было носить столько железа на себе, что их духу не хватало твёрдости?
Кроме того, он не знал, какими видениями пугал Микласа дух там, в пещере. Что одному человеку нипочём, другому может оказаться не по силам. Ицкоатля нечем было напугать — у него не было здесь никого, кроме побратима, но у Микласа есть семья. Что, если дух показал ему, как его родные умирают в муках, а он ничем не может им помочь?
В мире Ицкоатля к такому отнеслись бы стоически — потому что впереди страдающего ждал Тлалокан, рай для всех, кто мог удостоиться его благ, кроме воинов и женщин, умерших во время родов. Но в этом мире не знали ни богов, ни настоящего рая, ни страданий Миктлана, и были слишком привязаны к жизни. Для людей этого мира страдания близких были тяжким испытанием…
Гадать впустую Ицкоатль не любил, а спрашивать и бередить душу Микласа страшными воспоминаниями не хотел.
— Господин Саркан? — Миклас поклонился при виде Ицкоатля. — Господин Ласло сказал, вы с господином бардом меня спасли. Слов нет сказать, как я вам благодарен… Простите,
