Студенчество наглядно выразило свое отношение к идеям профессора Фонти.
Развернувшись, Рышард продолжил путь. В здании департамента социальных наук оказалось пустынно, точно на кладбище. Студенты, судя по всему, предпочли митинги занятиям.
Первым встреченным живым существом, помимо охранника на входе, оказался профессор Спасич, давно разменявший семьдесят лет. Обычно деятельный и бодрый, сегодня он напоминал привидение, а на белом лице с беспощадной резкостью выделялись глубокие морщины.
– Какое горе, какое горе, – пробормотал профессор, заметив Рышарда.
– Что случилось? – встревожился тот.
– Как, вам еще ничего не известно? – вяло удивился профессор. – Идите в кабинет декана, там работает большой инфовизор…
И, сгорбившись, Спасич побрел дальше.
Первое, что услышал Рышард, вбежав в приемную декана, были рыдания. Инга, прижав к лицу носовой платок, надрывно плакала, совершенно не стесняясь обступивших ее преподавателей.
Все глаза были устремлены на установленный в углу инфовизор. Обычно он использовался для демонстрации видеоматериалов на конференциях и прочих подобных мероприятиях. Сейчас же по нему транслировался главный федеральный информационный канал.
– … спасти оказалось невозможно, – говорила с экрана полненькая темнокожая репортерша. За спиной ее маячили какие-то обгорелые развалины, в которых Рышард с ужасом узнал так хорошо знакомый ему дом.
Последнее земное пристанище профессора Фонти.
– Медицинские эксперты, осмотревшие останки, пришли к выводу… – Инга за спиной громко всхлипнула, – что смерть наступила от отравления цианистым калием и что профессор Роберт Эндрю Фонти умер до того, как успел ощутить жар…
– Он убил себя! – потрясенно сказал кто-то. – И поджег дом! Зачем?
На этот вопрос Рышард мог бы ответить. В красивом особняке, выстроенном в старом колониальном стиле, хранилось слишком много такого, что могло раскрыть правду и о «Белом Возрождении», и о «Ложе Красного Дракона».
Убегая в смерть от позора и оглашения тайн, профессор решил уничтожить все улики. Прихватить свои тайны и идеи с собой. Для этого он выбрал довольно сложный, но зато эффективный путь.
Восстановить то, что уничтожено огнем, не способна даже наука двадцать третьего века.
Картинка на экране сменилась – на канале запустили сюжет о возрождении лесов Амазонии.
Радуясь, что никто не заметил его появления, Рышард выбрался в коридор и замер, прислонившись лбом к стене. Ощущал он себя так, словно получил удар по голове чем-то тяжелым и мягким. Мысли путались, ухитряясь при этом нестись с такой скоростью, что за них трудно было зацепиться.
В горле стоял ком, а сердце болело так, точно в него вонзился клинок.
Очень трудно оказалось осознать и принять то, что это именно он, Рышард Крачковский, убил профессора Фонти. Не важно, что не своими руками подсыпал ему яд. Он поступил куда подлее – спровоцировал ситуацию, единственным выходом из которой для истинного вождя «Белого Возрождения» стала смерть.
Наверное, куда легче было бы совершить настоящее убийство в момент открытого противодействия, когда твой противник имеет такие же шансы умертвить тебя, как и ты – его.
А кровь на руках останется даже в том случае, если убийство, совершенное тобой, было опосредованным и никто никогда не докажет, что ты имел к нему какое-то отношение.
Пусть Фонти был опасен для Федерации, пусть его «Белое Возрождение» являлось откровенно преступной, расистской организацией, но такой гибели он не заслуживал.
Виктор Зеленский уже был готов проклясть СЭС, отправившую его на это задание.
Ведь никто не предупреждал о том, что из-за его действий будут гибнуть люди! Звучали красивые слова о борьбе идей, о тонких методах влияния, о великой роли Службы…
О грязной стороне работы скромно умолчали.
– Дамы и господа, прошу вас, пройдемте в комнату совещаний. – Голос декана Джефферсона доносился до Рышарда, словно сквозь вату. – Я разделяю вашу скорбь, но работа не должна останавливаться… Вас, мистер Крачковский, тоже прошу!
Единственное, что удержало Виктора в этот момент от того, чтобы попросту сбросить маску и плюнуть на все, оказалось спрятанное где-то в недрах души убеждение, что СЭС, несмотря ни на что, необходима для выживания человечества. И что он, простой лейтенант, не может из-за собственных эмоций подвести Службу.
– Да, сейчас, – сказал Рышард, отклеиваясь от стены и даже ухитрившись выдавить жалкую улыбку.
– Дамы и господа, – сказал декан, когда сотрудники департамента социальных наук расселись по местам и затихли. – Сегодня последний день моего пребывания в должности… Считая невозможным более руководить департаментом, – продолжил он, не обращая внимания на удивленные восклицания, – в условиях, когда мои подчиненные оказались причастны к деятельности расистских организаций, я подал прошение об отставке. И вчера это прошение было принято советом университета.
– А как же вы, сэр? – выкрикнул кто-то из молодых преподавателей.
– Не бойтесь, место мне найдется. – Лицо Джефферсона исказила кривая усмешка. – Понятное дело, что не сразу, через годик, когда скандал утихнет, и не на американском континенте. Возмущаться и спорить бесполезно – я считаю, что руководитель полностью отвечает за подчиненных и наказание должен нести наравне с ними!
Рышард заскрипел зубами. Еще один человек, совершенно ни в чем не повинный, должен страдать из-за действий некоего офицера СЭС. Единственный повод для радости – хоть тут дело не дошло до самоубийства.
– Кроме того, я должен объявить, – декан помрачнел, его светлые глаза потемнели, – что профессора Ральф Эрлингмарк, Роберт Фонти, – тут Джефферсон закашлялся, – и Вильям Кокс освобождены от должностей в связи с деятельностью, противоречащей гуманитарным основам существования нашего университета. Это тоже решение совета, и оно пересмотру не подлежит.
Никого из названных на совещании не было. Догадываясь о ждущей их участи, ни Эрлингмарк, ни Кокс уже второй день не появлялись на работе. О том, что Рышард причастен к деятельности «Равенства», руководство университета еще не узнало, но в том, что расправа и здесь будет жестокой, сомневаться не приходилось.
Но это мало беспокоило Крачковского, точнее того, кто скрывался под его маской.
4 марта 2220 года летоисчисления Федерации
Земля, Сан-Антонио
Хулио Де Ла Порта, на квартире которого должны были собраться активисты «Белого Возрождения», обитал в одном из небоскребов, коробке из стекла и металла в центре города.
Штаб-квартиру, со вчерашнего дня осажденную митингами самых разных общественных организаций, которые дружным фронтом выступили против тех, кого обвинили в расизме, пришлось оставить на произвол судьбы. Решение о запрете общественного движения «Равенство» пока не было принято, но в том, что оно последует, никто не сомневался.
Пришла пора вновь уходить в подполье.
Рышард поднялся на лифте, прошагал по длинному коридору, в который выходило множество дверей, позвонил и вскоре оказался среди соратников по идейным убеждениям.
Если честно, то он мог здесь уже не появляться – задача была выполнена, но приказа снять маску пока не поступало, и он вынужден был играть роль дальше.
– Мы должны продолжать нашу деятельность! – с фанатичной убежденностью выкрикнул Эрик Данн, когда обнаружилось, что все в сборе и можно больше никого не ждать. Вильям Кокс, как стало известно, ударился в бега еще вчера вечером. Квартира психолога пустовала, а мобибук не отвечал.
– И чего это ты тут раскомандовался? – недовольно спросил хозяин квартиры, Хулио Де Л а Порта. – Ты кто такой?
– Я – председатель партии! – Эрик Данн после гибели Фонти вообразил себя единственным лидером «Белого Возрождения». Появление крепкой внутренней оппозиции его явно смутило.
– Ты забыл, кто именно тебя им сделал? – мрачно поинтересовался Эрлингмарк. – Или тебе напомнить, кто вытащил некоего умственного инвалида звездных войн из психушки, где его пытались лечить от «синдрома Рэмбо»?
– Меня вытащил Фонти!
– Ладно-ладно, хватит вам ругаться! – успокаивающе сказал Свен Фарнеруд. – Роберт был истинным лидером, но теперь он мертв, и не нужно спорить, кто главный! Роберт хотел видеть своим преемником Эрика, и он его готовил к этой роли, так что именно Эрик должен возглавить нас!
– Этот самовлюбленный тип, который ничего не умеет? Разве что издавать истеричные вопли со сцены… – Улыбка Сайруса О'Лири была полна искреннего, самого честного презрения. Такое испытывают к человеку, который неприятен и при этом настолько жалок, что не заслуживает благородной и честной ненависти.
