в обмен на изменения графика. Эта практика достойна того, чтобы её вписали в рабочий регламент.
Я не знаю, зачем это говорю, зачем провоцирую его. Слова вылетают сами собой. Возможно, я всё же продолжаю обвинять его в том, что случилось. Марк нервно трёт ладонями глаза и, развернувшись, резко пинает диван. Он ругается и начинает систематически избивать ни в чём неповинную мебель.
— Эй, диван тут ни при чём, — возмущаюсь я, в очередной раз странно реагируя на его истерику. Правильно было бы испугаться. Взрослый мужик, который так яростно пинает диван, особенно мужик, умеющий профессионально пинать людей, должен как минимум вызывать беспокойство. Даже страх.
Но вместо этого громкий смех вырывается из моей груди — я начинаю истерически хохотать и сгибаюсь пополам, слёзы застилают глаза, в боку начинает колоть. Ощущение, что всё напряжение, раздражение, злость и фрустрация, скопившиеся в теле, наконец-то нашли выход.
Когда мне наконец становится легче, и способность нормально дышать возвращается, я вытираю лицо тыльной стороной ладони. Марк стоит, облокотившись на жертву своего абьюза, и смотрит на меня с интересом ботаника, увидевшего редкое экзотическое растение.
— Ты в порядке? — спрашивает он меня, неуверенно улыбаясь.
— Да, просто... просто картина избиения дивана была чересчур забавной.
Он расплывается в широкой улыбке, от которой у меня подкашиваются колени, и сводит дыхание. Что-то внутри меня — то, что я давно задавила, — вдруг снова оживает. Моё глупое сердце, несмотря на крики разума, что я не должна снова ступать на эту дорогу, что это окончательно разрушит меня, радостно и громко бьётся в груди.
Сердцу всё равно. Оно услышало слово «влюбился».
Только что высохшие щеки снова намокают.
За два шага он пересекает расстояние между нами, и моё лицо оказывается в его руках. Он наклоняется и касается губами моей мокрой щеки. Также легко он проводит губами по скулам, второй щеке, проходит по подбородку. Всё это время я не дышу.
Он отстраняется и врезается в мою душу небесными глазами.
— Разреши мне поцеловать тебя, — я чувствую его дыхание на своих губах, и мне требуется несколько секунд, чтобы осмыслить его слова.
— Ты уже это делаешь...
Кусочек разума — тот самый, который отвечает за логику — шепчет: «Какого чёрта ты стоишь и позволяешь ему это делать?»
Но вместо этого я поднимаю лицо ему навстречу и закрываю глаза. Его мягкие губы требовательно накрывают мои, он не медлит и слегка прикусывает мою нижнюю губу — я впускаю его внутрь.
Мы проникаем друг в друга. Я впитываю его запах, мои слёзы продолжают литься, и я чувствую их солёный вкус. Шар в груди полностью заполняет пустоту, и всё напряжение испаряется из тела. Мне хорошо. На миг — впервые за долгое время — мне не хочется убегать.
Может быть, хотя бы на секунду, я могу отпустить ситуацию? Я могу позволить себе просто быть? Не анализировать. Просто дышать.
Его правая рука перемещается на мой затылок, пальцы зарываются в волосы и нежно тянут вниз, наклоняя мою голову, давая ему ещё больший доступ. Тем временем левая рука на моей талии — крепко, почти до боли, сжимает меня, прижимая наши тела ближе друг к другу. Я чувствую, как его возбуждение упирается в низ моего живота — мне хочется просунуть руку между нами, прикоснуться к его твёрдости, а дальше...
Полина, что будет дальше?
Вопрос в голове звучит так резко и отрезвляюще, что я давлю ладонями на его грудь, заставляя отстраниться.
Глава 41. Полина
— Нет, нет, нет, подожди, — в панике произношу я, отскакивая от него. — Я не... я не уверена, что хочу этого.
— Не хочешь? — руки Марка обессиленно опускаются, и он смотрит на меня такими глазами, как будто я всадила пулю ему в грудь.
Я облизываю губы, не понимая, что делать, что сказать.
Конечно, я хочу его. Ему достаточно засунуть руку в мои джинсы, чтобы в этом убедиться.
Но дальше, что будет дальше?
— Чёрт, прости. Я снова всё неправильно понял. Да, конечно, — быстро говорит Марк, нервно проводя рукой по волосам. — Это больше не повторится.
— Что?
— Этого больше не повторится. Прости.
— Что?.. — повторяю, как сломанный телефон, потому что его слова не имеют смысла.
Щёки Марка краснеют, он закрывает глаза и делает несколько вдохов и выдохов, прежде чем выдать:
— Полина, я один раз уже воспользовался своим положением. Я не совершу эту ошибку повторно.
А вот сейчас мне хочется его ударить — со всего размаху и кулаком. Видя мою реакцию, он в замешательстве наклоняет голову и хмурит брови.
— Я могла сказать «нет»! — громко кричу я. — Я сама приняла твоё предложение — не забирай у меня мой выбор. Я понимаю, что тебе нравится купаться в океане самобичевания, но, пожалуйста, плавай там в одиночестве.
— Я знаю, знаю, — раздражённо бормочет он, — но это не мешает мне чувствовать себя виноватым за то, что я тогда тебе это предложил. Что я даже не спросил…
— Я бы не ответила, — перебиваю его.
— Почему?
Господи, почему это должно быть так тяжело?
— Потому что я не хотела твоей жалости. После аварии я только и делала, что просила, умоляла, давила на жалость… У меня не было другого выбора. Я была вынуждена просить помощи у незнакомых мне людей. Мне нужны были деньги, и они были нужны срочно. Но здесь, на работе, мне просто хотелось быть нормальной. Я хотела, чтобы меня ценили и уважали за то, что я делаю, а не потому, что я бедная и несчастная девушка с сестрой-инвалидом на руках. Я... если бы я всё рассказала, то у меня возникло бы ощущение, что я не заслужила эту работу.
— Полина. Ты — лучшее, что случилось с этим ретрит-центром, — он поджимает губы, слова зависают у него на языке, пока он не выдыхает: — Ты — лучшее, что случилось со мной.
Чёрт, я не уверена, что верю его словам, но губы все равно расплываются в идиотской улыбке. Как бы наивно не звучали его слова, но мне хочется быть этим лучшим, что случалось в его жизни.
— Хорошо, — говорю вслух сама себе.
— Хорошо?
И я киваю.
— Прости, что я так поступил тогда — в Горно-Алтайске. Я и правда был погружён... как ты сказала? В океан самобичевания? Вот. Я был там. И, честно, мне было тошно от себя. Прости, что уехал.
Мысль возникает в голове — та самая, которую я изо всех сил отгоняла от себя, но которая, несмотря ни
