Коленопреклоненная у подножия трона, Катрин подняла к королю залитое слезами лицо и умоляюще сложила руки.
– Сир, я умоляю вас! Сжальтесь!.. Кто еще может оказать милость, если не вы?
– Коннетабль, мадам! Речь идет о его слове, его приказах и нарушении этих приказов. Он – полноправный глава армии. Даже принцы крови обязаны ему подчиняться.
Обязаны подчиняться! Странно было слышать эти слова от Карла VII! Удивленная не меньше, чем опечаленная, Катрин смотрела на короля и не узнавала его. Что же с ним произошло?
Внешне он совершенно не изменился: бледное продолговатое лицо, крупный нос и выпуклые глаза. Но эти глаза, такие блеклые и робкие когда-то, теперь смотрели на нее с уверенностью и суровостью. Черты его лица уже не были безвольными. Его вытянутый череп украшала большая фетровая шляпа с вышитой золотом короной. Казалось, что король стал выше.
Он держался не так неловко, стан его выпрямился. Он избавился от своего недовольного вида, который был всегда ему свойствен. И даже его плечи, такие узкие и худые, теперь казались широкими и сильными из-за накидки с широкими накладными плечами.
Стоя перед своим троном, над которым возвышался голубой с золотом балдахин, он властно и прямо держал голову, поглаживая при этом пальцами большую борзую, жавшуюся к его ногам.
Со сжавшимся сердцем Катрин поняла, что перед ней совершенно другой человек. Но она пришла, чтобы бороться, и намеревалась идти до конца.
– Что же мне тогда делать, сир? – спросила она. – Вы видите мое горе, мое отчаяние… дайте мне хотя бы совет…
Карл VII проявил некоторое замешательство и сразу стал похож на принца былых времен. Красивое, отмеченное страданиями лицо, поднятое к нему, казалось, его взволновало… Решившись наконец спуститься по трем ступенькам, он приблизился к умоляющей его женщине и помог ей подняться.
– Вам надо вернуться к коннетаблю, моя дорогая, и просить его так мягко, как вы только сможете. В этот час его люди уже схватили беглеца… и, может быть, уже слишком поздно…
– Нет! Я не могу в это поверить. Вы хотите сказать, сир, что мой супруг в этот час мертв? Это невозможно! Коннетабль, я знаю, я уверена, не лишит головы Арно де Монсальви, не спросив вашего мнения на этот счет. Мессир Тристан Эрмит, прево маршалов, меня в этом уверил.
– Я знаю Тристана! Это человек серьезный и слов на ветер не бросает. Итак, последуйте моему совету и возвращайтесь в Париж, просите коннетабля, и, быть может…
– Но, сир, подумайте о том, что я всего только женщина, что вот уже много дней я верчусь в заколдованном круге. Если прощение должно исходить от монсеньора де Ришмона, дайте мне, по крайней мере, несколько строк, написанных вашей рукой, где вы советуете ему… Я говорю – советуете, не приказываете… советуете проявить милосердие! Иначе он опять отправит к вам… и тогда что со мной будет? Я здесь одна, без поддержки. Ее величество королева Иоланда, на которую я возлагала все мои надежды, еще не возвратилась из Прованса, и, говорят, она больна. Самые мои дорогие друзья находятся подле нее или сражаются в Пикардии и в Нормандии. У меня никого нет… кроме вас!
– Это правда, что моя дорогая мать была тяжело больна все последнее время, но начиная со вчерашнего дня известия стали поступать более утешительные, и было сообщено, что она отправится в дорогу, чтобы присутствовать на свадьбе своего внука! Вы скоро ее увидите…
И внезапно воскликнул, почти срываясь на крик, вернувшись к своей прежней нервозности, еще не забытой в его новом состоянии.
– …Нет! Я прошу вас, не плачьте больше! Не терзайте меня, Катрин! Вы знаете, что я всегда желал вам только добра. Вы знаете силу ваших слез… и пользуетесь ею, чтобы принудить меня, направить мою руку…
Катрин чувствовала, что рука эта дрожит, что, возможно, победа близка, и готова была прижаться к этой руке губами, но вдруг из глубины залы послышался мягкий и свежий голос, восхитительный голос, который тем не менее говорил страшные вещи.
– Ничто не может принудить руку короля, сир… это оскорбление вашего величества! Или вы забыли, мой нежный друг, советы вашей доброй матери? Надо быть твердым, сир! Надо поддерживать вашу власть любой ценой! В противном случае вы никогда не станете тем великим королем, каким должны стать.
Катрин обернулась и посмотрела широко раскрытыми глазами. По усеянным свежими цветами каменным плитам медленно приближалось создание, словно вышедшее из сна. Высокая, тонкая, изящная молодая девушка, которой можно было дать лет семнадцать. Длинные, отливавшие золотом каштановые волосы выбивались из-под венка из палевых роз и струились по плечам молочной белизны, которые платье из лазурной тафты открывало так же щедро, как и две круглые белоснежные груди, которые, казалось, в любую секунду готовы вырваться наружу из голубого шелка.
Большие глаза под тонкими бровями были того же небесного цвета. Лоб был слегка выпуклым, щеки – округлыми, рот – маленький и красный, как вишня. Но более всего поражала кожа, самая белая, самая тонкая и самая прозрачная, какая только бывает на свете. Именно она придавала всему ее облику особый отпечаток нереальности, опровергаемый сладострастно расцветшим телом. Сознательно или невольно, но эта девушка была живым зовом любви.
Лицо короля преобразилось. Как влюбленный паж, он побежал к прекрасному созданию, схватил обе ее руки и стал их покрывать неистовыми поцелуями. Она принимала их спокойно, с нежной улыбкой.
– Аньес! Мое дорогое сердце! Вот и вы… Я думал, что вы еще в саду наслаждаетесь этим прекрасным солнцем.
Ее смешок был похож на воркование голубки.
– Прекрасное солнце делает кожу темной, а глаза – красными, мой нежный повелитель… и потом, я скучала без вас.
– О, неужели она это сказала! Ты скучала, мой прекрасный ангел, а что же тогда было делать мне? Я томился, я умирал, ведь одна минута без тебя – это столетие ада. Одна минута без того, чтобы сжать твою руку, целовать твои губы…
Потрясенная, Катрин наблюдала эту неожиданную любовную сцену. Кто была эта девушка, от которой король, казалось, был без ума? А как иначе можно было объяснить этот пылающий взгляд, которым он ее окутывал, эти дрожащие руки, которыми он пытался обвить ее талию?
Ее же взгляд был светлым и веселым, но в нем таилось превосходство. Катрин почувствовала опасность. Быть может, правила хорошего тона и требовали удалиться, так как Карл заключил Аньес в объятия и страстно ее целовал. Но госпожа де Монсальви поняла, что если она уйдет, то не получит больше аудиенции. Поэтому она подождала, пока завершится поцелуй, и сказала твердо:
– Сир! Так вы дадите мне письмо, о котором я вас умоляю?
