Читаем без скачивания Побег из волчьей пасти (СИ) - Greko

— Блохи? — догадался я, вспомнив портрет «Дамы с горностаем»[1].

Проводник кивнул, подтверждая догадку.

— Видишь, Эдмонд, какой яркий символ в защиту моих слов! Блохастый горностай! Тот самый зверек, хвост которого украшает мантии королей и царей!

— Блохастый горностай? — переспросил Спенсер и рассмеялся. — Какое блохастое величие царя природы!

Наверное, зверька удовлетворил ответ. Он юркнул обратно, исчез в камнях. Мелькнул пышный хвост — объект мечтаний придворных портных.

Я подошёл к Большому, чтобы передать ему очередную вязанку хвороста.

— Что у вас случилось? — Большой не выдержал, спросил обеспокоенный. — Поссорились?

— Все в порядке, — успокоил я его. — Не ссоримся. Просто разговариваем.

— Просто — так не разговаривают, — усмехнулся Большой. — Твой друг — большой абрек. Ты с ним будь поосторожней.

— С чего ты взял⁈ — моему удивлению не было предела.

— Видишь рукава его черкески? Все изорваны! Когда в бою пыжи кончаются, настоящий абрек рвет рукава на лоскуты, чтобы использовать вместо пыжей. Не выходит из боя! Вот так!

— Что? — поинтересовался Спенсер, когда я вернулся к нему.

— Подумал, что мы ссоримся.

Я не стал его посвящать в интерпретации горцами его воинственного, как им казалось, вида. Не дай Бог, загордится! Где мне найти еще одного блохастого горностая, чтобы приземлить англичанина на землю⁈

— А! — Эдмонд кивнул. — Помоги мне, пожалуйста.

Я позвал на помощь горцев. Помогли Спенсеру взобраться обратно на лошадь. Как бы он ни храбрился, я видел, как ему тяжело. Какой болью отзывается каждое его движение. Как он хрипло дышит. Кроме состояния его рук, меня насторожили еще его глаза.

«Очевидно, нездоровый блеск, — подумал я. — Или это следствие ран. Или он еще вдобавок ко всему сильно простыл. К бабке не ходи, как бы сказал отец Варфоломей, но у него сейчас совсем не 36,6! Это плохо. Теплая постель и горячий чай с мёдом будут нескоро. Если, вообще, будут…»

Спенсер, наверное, чувствуя моё беспокойство, устроившись в седле, демонстрировал крепкое здоровье и уверенность.

— Все это очень красиво, Коста, — продолжил он, как ни в чем не бывало, прерванный появлением горностая наш разговор. — Только я не пойму, к чему ты ведёшь?

— Оглянись, Эдмонд! Посмотри. Здесь нет ничего: ни людей, ни домов, ни армий, ни кораблей, ни больниц. И так уже тысячи лет. Уверяю тебя, еще лет двести пройдет, и все будет таким же. Только безграничное пространство. Отсутствие времени. Не это ли есть свобода, о которой мы все время говорим? Настоящая свобода, а не та, которую «цари природы» пытаются установить оружием и кровью.

— И что ты предлагаешь? Сесть всем на камни, посмотреть на море, и признать, что и камень, и море мудрее? Ты же понимаешь, что это невозможно…

Я вздохнул.

— В итоге, — Спенсер пожал плечами, — человек встанет с этого камня и швырнёт его в море. И камень этот в воде за тысячи лет просто сотрется в пыль под действием волн. А человек потом плюнет в воду, развернется и пойдет по своим делам. Потому что он — свободный человек.

— Ну, и какая свобода тебе милее?

— Даже если и твоя. Но как я могу повлиять на свободу человека, плюющего в море?

Я наклонился к земле за очередной связкой хвороста, думая о том, что, в общем-то, мне нечем крыть. Туманный Альбион со свойственным ему цинизмом разбивал все мои, теперь кажущиеся высокопарными, соображения. И даже не то, что разбивал. Просто указывал на то, что такой спор не может иметь конца. И я прав в своем желании убедить людей жить по писанию. И Спенсер, в своем указании на то, что это — утопия. Всегда найдутся те, кому наплевать на все призывы жить в мире, жить спокойно. Плюющие в море.

— Прости, друг! — Спенсер улыбнулся.

— За что?

— За то, что я с таким цинизмом… — все-таки он читает мысли, — разорил твой прекрасный сад. Но, увы… К сожалению, жизнь такова, какой я её нарисовал тебе.

— Увы. Ты прав.

— Ну да, — Спенсер задумался. — Два человека идут рядом, беседуют. А потом один из них забирается на коня. И вот он уже смотрит свысока на того, кто идёт пешком. И может быть, что пеший человек в тысячи раз умнее и благороднее всадника. Однако всадник смотрит на него свысока.

— Может, и наоборот, Эдмонд. Всадник в тысячи раз умнее и благороднее. А пеший не желает этого признавать. Тоже хочет смотреть свысока. И подло сбрасывает наездника с лошади, чтобы усесться в седло.

— Да, да, да! — усмехнулся Спенсер.

— Только нас, надеюсь, это не касается.

Здесь мне пришлось прекратить разговор. Мы подъехали к горной речке. Стремительный поток, бьющийся в граните. Невообразимый грохот. Чуть выше по течению еще можно было разглядеть воду. Но в этом месте река встречала столько препятствий и с такой силой билась о камни, что превратилась в сплошную белую пену. Я с испугом обернулся к Большому и Маленькому. Неужели нам придется здесь переправляться? Это же невозможно! Это казалось абсолютно гиблым делом. Он понял мои опасения. Подбежал ко мне. Наклонился над ухом. Заорал.

— Нет! Нет! Ты что⁈ Тут нельзя переходить. Погибнем. Она сейчас уйдет влево. Мы пойдем по этому берегу. Там внизу скоро будет хорошая площадка. Заночуем.

Я кивнул. Маленький, на всякий случай, опередил нас, указывая путь.

Речка, действительно, скоро резко свернула течением влево. Грохот постепенно сходил на нет. Теперь был различим только ровный гул, напоминавший шум от приложенной к уху раковины.

— Конечно, нас это не касается, — неожиданно подхватил мою мысль Спенсер. — Мы друзья с тобой, Коста. Мы не меряемся благородством, происхождением, умом. Наверное, в самом начале, мы делали это.

— Наверное?

— Наверняка, — улыбнулся Спенсер. — Но теперь, когда мы столько вместе пережили. Спасали друг друга. Уже нет разницы, кто на коне, а кто пешком. Разве не так?

— Да, Эдмонд, так.

— Вот, видишь! Я рад, что хотя бы мы вдвоём можем существовать в твоем прекрасном саду, на фоне вечных гор, вечной реки. Всего того, что мудрее нас. И изо всех сил стараться не плевать в море!

Я с удивлением взглянул на Эдмонда.

— Нет, я сейчас говорю серьезно. Понимаю, как тебе сложно в это поверить. Ты ожидал и привык выслушивать от меня чаще циничные высказывания. И я говорю это не для того, чтобы успокоить тебя.

— Тогда…

— Наш спор, и ты это понимаешь, в общем-то, бесполезен. И можно ли назвать это спором? Мне нравятся твои взгляды и доводы. Но я их с легкостью могу разбить. Останусь при своих.Которые, в свою очередь, ты с такой же легкостью можешь растоптать. Не имеет значения. Ты знаешь, как у нас говорят? Я готов убить вас за ваши взгляды, но и умереть, защищая ваше право их высказывать.[2]

— Вольтер?

— Так считают. Но я не уверен.

— Твоя фраза не к месту. Если говорить о значении, то важнее то, что мы с тобой стоим спина к спине и отбиваемся от кулаков больного мира.

— Вот именно, друг! — Спенсер улыбнулся.

Мы помолчали.

— Ты бы уже сел на коня! — предложил Эдмонд, ухмыльнувшись. — Как мне кажется, хвороста ты уже с лихвой заготовил. Не на одну ночь.

Я согласился с его доводом. Передал очередную вязанку Большому. Взгромоздился на лошадь. Поехал рядом с Эдмондом.

— А почему ты назвал себя Зелим-беем? — спросил Спенсер.

Я улыбнулся, пожал плечами.

— Как-то не было времени серьезно подумать над звучным псевдонимом, — соврал я, не желая ничего объяснять. — Врасплох застали.

«Странно, что он не знал про Селим-бея, мужа Малики, — рассуждал, между тем. — Впрочем, зачем было Стюарту — рыбьему глазу, забивать голову Спенсера ненужной информацией? Ах, Малика, Малика! Душа моя! Конечно, назвался так для тебя! Настоящая любовь к женщине и толика тщеславия. Подумал, мало ли? Прославлюсь под этим именем. Слух обо мне пройдет по всей… Наглеть не нужно. Достаточно было бы, чтобы слух этот достиг ушей зеленоглазой красотки. Порадовалась бы. А я, ведь, не только влюбился в неё с первого взгляда. Я по-настоящему полюбил её. Сильно. До одури. Ах, Малика, Малика! Исполнится ли твоё желание? Удастся ли мне встретить женщину, равную тебе?»