class="p1">— Не первая ложь. Не первый документ. Первая измена, которая дала тени право войти в дом открыто.
Арман понял.
Она увидела это по тому, как у него изменилось лицо.
— Зал, — сказал он.
Никто не переспросил.
Тот самый зал. Свет, гости, кольцо, Селеста рядом с ним, слова о расторгнутом браке. Там его выбор стал не просто личным решением. Там он превратил предательство в закон, в спектакль, в пример для всего рода. И если проклятие действительно питалось такими моментами, то оно получило в ту ночь роскошный пир.
Мира у изголовья Элианы тихо выругалась сквозь зубы, но тут же опомнилась и перекрестила руки на груди, будто боялась, что сказала лишнее при милорде.
Арман даже не взглянул на неё.
— Значит, туда и нужно идти, — сказал он.
Элиана закрыла глаза.
— Не вам одному.
— Тебе нельзя вставать.
— Мне нельзя позволить вам снова говорить вместо меня.
Он шагнул было вперёд, но остановился, вспомнив.
— Ты едва держишься.
— Да.
— Метка на тебе.
— Именно поэтому я должна быть там.
— Элиана…
Она открыла глаза.
— Если вы выйдете один и скажете: “Я был неправ”, это будет важно. Но все решат, что вы опять что-то решили. За меня. За Каэля. За весь дом. Вы признаете ошибку, а меня снова сделают поводом для вашего благородства. Тень найдёт в этом щель.
Арман молчал.
Ему не нравилось услышанное. Но он уже не отвергал только потому, что ему не нравилось.
Терион осторожно произнёс:
— Леди Элиана права. Если проклятие держится на украденном выборе, то вернуть нужно не только слова, но и право голоса тем, у кого его отняли.
— Каэля мы не поведём, — сразу сказал Арман.
Элиана повернула голову к ребёнку. Каэль спал, прижимая к груди деревянного дракончика. Лицо у него оставалось бледным, но дыхание было спокойным. Слишком спокойным, почти драгоценным после всех ночей, когда каждый вдох приходилось вырывать у страха.
— Нет, — согласилась она. — Каэль остаётся здесь. С Мирой, Нирой, Реном и теми, кому он доверяет.
Арман кивнул.
— Я оставлю половину стражи.
— Не половину власти. Половину людей, которые не будут пугать ребёнка.
Он посмотрел на неё, и в его взгляде мелькнула усталая боль.
— Я понял.
Элиана не смягчилась. Не потому что хотела быть жестокой. Просто слишком много бед случилось от того, что взрослые называли власть заботой.
За дверью послышались быстрые шаги. Рен появился на пороге, мокрый от дождя, с грязью на сапогах и лицом, на котором не осталось ничего от обычной сдержанности.
— Милорд, из дворца прибыл гонец. Совет уже собран в большом зале. Лорд Рейвен объявил, что вы находитесь под влиянием бывшей герцогини и удерживаете наследника в опасном месте. Селеста выступает перед родом.
— Быстро, — сказала Элиана.
Рен бросил на неё тревожный взгляд.
— Слишком быстро, госпожа. Будто они ждали сигнала.
Арман сжал руку на косяке двери, но дерево на этот раз не треснуло.
— Что говорит Селеста?
— Что леди Элиана перенесла проклятие на себя нарочно, чтобы вынудить вас отменить развод и вернуть её в дом.
Мира ахнула.
Терион тихо выдохнул:
— Она переворачивает всё до того, как мы успели выйти.
— Конечно, — сказала Элиана. — Ей нужно новое предательство. Если род поверит, что я опасна, вы должны будете выбрать: отдать меня совету или пойти против рода ради меня. Любой выбор снова расколет дом.
Арман посмотрел на Рена.
— Карету.
— Милорд…
— Без гербов. Но с моей личной печатью. И седло для меня.
Элиана попыталась приподняться.
Мира тут же подалась к ней:
— Госпожа, осторожнее.
— Мне нужно платье.
Арман резко поднял голову.
— Нет.
Она посмотрела на него.
— Я не выйду к двору лежащей жертвой.
— Ты можешь не выдержать дорогу.
— А могу не выдержать, если останусь здесь и буду ждать, как другие решат, кто я: ведьма, обманщица или удобная мученица.
Он замолчал.
Мира, всхлипнув, уже пошла к сундуку. Нира, бледная, но собранная, принесла тёмное платье — то самое, простое, без родовых знаков, в котором Элиана принимала людей в лечебнице. Не герцогское. Не траурное. Рабочее, если такое слово можно было применить к женщине, которую ещё недавно называли герцогиней.
Элиана села с помощью Миры. Мир качнулся перед глазами. Метка на запястье дрогнула, но не вспыхнула. В этом тоже была подсказка: тень ждала не движения тела. Она ждала слабости внутри.
— Не выйдет, — прошептала Мира ей на ухо. — Мы не дадим.
Элиана закрыла глаза на секунду.
— Главное — не жалей меня слишком громко.
Мира фыркнула сквозь слёзы.
— Я вас лучше отругаю, если поможет.
— Поможет.
Когда Элиана вышла в холл, люди у входа замолчали.
Кто-то протянул руку, будто хотел помочь, но не решился. Старик с внуком снял шапку. Тая прижала к груди корзину, из которой торчал край чистой ткани. Плотник стоял у починенной калитки, сжимая молоток так, будто собирался защищать лечебницу от всего дворца.
Элиана опиралась на Миру, но шла сама.
Не быстро. Не красиво. Каждый шаг отзывался холодом в запястье, но она не позволила себе согнуться.
Арман стоял у выхода. При виде неё его лицо стало таким, будто он хотел одновременно подхватить её на руки и запретить всему миру смотреть. Но он не сделал ни того, ни другого. Только снял с плеча тёмный плащ без герба и протянул Мире, чтобы та укрыла Элиану.
Не сам.
Через Миру.
Элиана заметила. И приняла.
— Каэль, — сказала она тихо.
Арман сразу повернулся к Рену.
— Никто не входит в его комнату без Миры, Ниры или Териона. Если придёт приказ с моей печатью, но без слов “деревянный дракон”, считать приказ поддельным.
Рен поклонился.
— Понял, милорд.
Элиана посмотрела на Армана.
Он пояснил негромко:
— Каэль поймёт, если я действительно пришлю за ним.
Впервые за всё время в ней кольнула не боль, а что-то похожее на доверие. Маленькое, неустойчивое, почти опасное.
Она тут же спрятала его глубже.
Дорога до дворца прошла в полумраке.
Карета дрожала на мокрых камнях. Мира сидела рядом и держала Элиану за здоровую руку. Терион устроился напротив с книгой матери Армана и бумагами, которые успел собрать. Арман ехал снаружи верхом. Иногда через маленькое окно мелькала его фигура — тёмная, прямая, неподвижная под дождём. Не потому что так было эффектнее. Просто, кажется, он не мог сидеть в карете, пока Элиана боролась с тенью внутри.
Метка на запястье несколько раз становилась холоднее.
Каждый раз это совпадало с мыслью, которую Элиана не успевала удержать: а если он снова выберет род? А если перед всем двором скажет только то, что удобно? А если попросит
