class="p1">– Да, придется зашивать, – сказала миссис Даунс, осматривая его запястье. – Тут не меньше четырех стежков будет, а то и шесть.
Элис внимательно смотрела на них. Миссис Даунс с сомнением покачала головой, когда Стивен велел ей не возиться с болеутоляющим. Миссис Грин охала на заднем плане. Слабое свечение разгоралось ярче и ярче, и выцветшие розы на обюссоновском ковре уже почти не были видны. Вдали кричали кроншнепы.
И она поняла, что должна выбраться из Оукборна. Уйти от Стивена. Не навсегда, может быть. По крайней мере, пока что. Она поедет к сестре в Лондон, побудет там несколько дней, подумает, что ей делать дальше.
– Леди Рэйн, – встревоженно сказала миссис Даунс, – вы-то в порядке? Смотрите, как побледнели.
– Просто крови очень много, – сказала Элис.
– Тогда принесите горячей воды, пожалуйста.
– Конечно, – кивнула Элис и вышла из комнаты, закрыв за собой дверь.
Глава 29
В кабинете мистера Фрейзера в больнице Святого Фомы Айвенс задумчиво рассматривал оставшиеся очертания крестов на окнах – окна заклеивали крест-накрест, чтобы стекла не разлетались от взрывной волны. Кое-где бумагу не удалось отодрать.
– Мне очень жаль, что мы не можем сделать для вас большего, – говорил Фрейзер.
Айвенс постарался ответить как можно безразличнее:
– Доктор Даунс предупредил меня, чтобы я не питал особых надежд.
– Американцы опережают нас, так что лучшее, что я могу вам предложить, – это направить вас к врачу в Нью-Йорке, к очень хорошему врачу.
Да откуда, черт побери, он возьмет деньги, чтобы добраться до Нью-Йорка? Он никогда не путешествовал и море-то в первый раз увидел в Суффолке. Ведь на самом деле, думал Айвенс, следя, как пылинки кружат в мягком вечернем свете, самое дальнее место от его родной улицы, куда он добрался, – это Суффолк, потому что когда мужчины его возраста разъезжали по миру, он оставался дома. И хотя эти путешествия были связаны с риском для жизни, им довелось увидеть закаты над Тихим океаном, наблюдать, стоя на палубе, как из тумана появляются контуры экзотических островов, бродить по извилистым тропкам среди ароматов гибискуса и бугенвиллеи… Стоп! Это уже какой-то приключенческий рассказ из журнала для мальчиков.
– Обсудите это с Даунсом, – продолжал Фрейзер. – Я ему тоже напишу. Я знаю, он интересуется этими исследованиями. Но, конечно, ему трудно поспевать за наукой, когда он торчит в этой дыре. Надеюсь, у него все хорошо.
Фрейзер сделал паузу, но Айвенс не торопился ее заполнить. По его мнению, Даунс пытался компенсировать крушение своих честолюбивых планов, потерю ноги и твердости рук, вступив в борьбу за новую медицинскую службу. Он изо всех сил старался преодолеть сопротивление коллег, многие из которых считали, что, стоит государству взяться за здравоохранение, их авторитету и их пенсиям будет нанесен серьезный удар. И пациентам лучше не станет.
– Он был таким блестящим хирургом, – сказал Фрейзер, вставая. – Как жаль, что такой талант пропадает зря.
Пропадает зря.
В застоявшемся воздухе слова повисли, словно колечки дыма. «Вот и я тоже пропадаю зря – кто знает, что мог бы я совершить, если бы не болезнь?»
Господь дал ему музыкальный дар и – при его скромном происхождении – возможность его развить, что было еще большей удачей. Голос позволил ему выиграть стипендию для хориста, и он получал прекрасное образование, пока в пятнадцать лет не подхватил ревматическую лихорадку, которая повредила его сердце.
После этого он убедил себя, что лучше послужит Богу, если станет священником. Интересно, в глазах Христа его жизнь все-таки пропадает зря или нет? Когда Его прибили к кресту, думал ли он: «У меня ничего не вышло? Мое служение кончилось через три года после начала, я умираю в тридцать три»? «Мне-то очень повезет, если я столько протяну», – думал Айвенс, идя по синим стрелкам к выходу из больницы.
Но путь же всегда находится, убеждал себя Айвенс, проходя мимо указателей на ревматологию, ортопедию, инфекционное отделение, онкологическое отделение, которые словно напоминали – будто он нуждался в таком напоминании – о хрупкости и ненадежности тела. Учишься отстраняться от собственных разочарований. Надеешься найти своего рода успокоение.
«Может, поэтому мы с Даунсом так хорошо ладим, – подумал он, зайдя в лифт и нажав кнопку первого этажа. – Мы строим свою жизнь на нуждах других людей, потому что не можем удовлетворить свои собственные. Даунс держится за свое социальное государство, я – за церковь». Но волны разочарования все-таки настигли его: если желание любить ближнего как самого себя – это такой способ подпитывать себя за чужой счет, то все пропадает зря.
Лифт остановился с громким дребезжанием, и он вышел во двор, где в этот вечерний час пик оказалось полно людей. Стоя в толпе, он задумался, куда идти. Возвращаться в квартиру Стеллы и Марка не хотелось. Он не чувствовал в себе сил слушать утешения, великодушно наблюдать за их счастьем, спать на диване в гостиной. Пожалуй, можно было бы заглянуть в свой приход. Несомненно, там его ждет теплый прием. Но консультация утомила его. Лондон его утомлял.
Будущее внушало ему ужас.
Не столько даже сама смерть, сколько мучительный конец, когда ослабевшее сердце сделает его инвалидом, обузой для окружающих. Пуля в лоб – не такой уж плохой выход, подумал он, решая, стоит ли отправиться к Темзе; но тогда ему пришлось бы пройти мимо того места, где было северное крыло больницы, а теперь там только развалины и воронка. Он помнил ночь, когда сюда падали бомбы, огромный огненный шар в небе. С тех пор это место огородили, чтобы дети не играли среди обломков стекла и камня, что только и остались от викторианского, георгианского, тюдоровского прошлого, от Средних веков, темных веков и римлян – и того времени, когда никто и не знал, что можно построить на всей этой лондонской глине. Тогда разбомбили три больничных отделения. Прошло несколько дней, пока удалось извлечь тела – мертвые тела, прах к праху.
Прах… Он откашлялся. Лондон был словно весь засыпан пылью. Он не замечал этого, когда жил здесь, но теперь видел город другими глазами. Здесь годами ничего не мыли, и даже те здания, в которые не попадали бомбы, выглядели удручающе грязными. В прошлом он научился не замечать груды каменных обломков, обнесенных колючей проволокой, брезентовые навесы над некогда знаменитыми зданиями, бесконечное запустение. Но сегодня он оказался безоружен, и ему хотелось плакать. Обо всех этих людях, о прекрасном городе, который никогда не будет прежним.
– Мистер Айвенс! – Он почувствовал прикосновение к плечу, обернулся. Перед ним стояла Элис Рэйн. – Я так
