следующие сутки, так что чаще всего он предпочитал не затягивать.
«Страх – главное орудие дьявола», – говорила ему мать в детстве, когда он чего-то боялся. Но теперь выяснилось, что арсенал дьявола неисчерпаем.
Он зажмурился, но и во тьме тот вечер, который он так надеялся забыть, все равно разворачивался перед ним в отвратительных подробностях.
Целью диверсионной операции была оружейная фабрика под Руаном; он возглавлял отряд из восьми человек. С ними со всеми он уже работал, кроме самого младшего, который только что женился после шести недель знакомства с невестой. «Слишком ты молод жениться-то, – думал Стивен, – да и завербовали тебя рановато». Но парень был двуязычный, так что мелочи вроде возраста уже никого не интересовали.
По дороге они влетели в густые облака, и Стивен заглянул в кабину посоветоваться с пилотом: может, стоит вернуться? Но прямо перед французским побережьем тучи рассеялись, а они продолжили путь.
Того парня пристрелили сразу после приземления. Остальные были поопытнее и, пока немцы стреляли, лежали, прижавшись к земле. А этот побежал. Отличная мишень, что тут скажешь. Стивен вжимался в холодную мокрую землю и думал о новобрачной, у которой уже нет мужа.
Его собственная жена тоже сейчас одиноко лежит в другом конце дома. Он стукнул кулаком по жесткому неподатливому матрасу. Последний раз они с женой делили постель в убогой гостинице в Гастингсе; его переполняла любовь, радостный жар, они оба вообще не сомкнули глаз. Он помнил ее чувственное, красивое тело, помнил, как она танцевала перед ним. Но то была другая эпоха. Еще не наступило солнечное летнее утро того вторника, 1 августа 1944 года; он еще мог позволить себе быть бездумным дураком и верить, что мир делится на две непересекающиеся части – ту, где ты любишь свою очаровательную жену, и ту, где сворачиваешь шею незнакомцу.
Одному немецкому солдату было лет восемнадцать, не больше. Ребенок, оказался не в свое время не на своем месте. Стивен обыскал его карманы, нашел поздравительную открытку и половину плитки шоколада, которую тут же жадно сгрыз.
Он считал, что поступает как должно. Война есть война. Человек – в том числе мальчик, женщина, девочка, – к которому ты отнесся по-человечески, через десять минут обернется и спустит курок. И тогда мертвым будешь ты.
Стивен встал с кровати, подошел к окну, прислонился к стеклу лбом, несколько раз медленно стукнулся головой. Безумие. Он надеялся, что, пережив войну, он сможет просто жить – вернется домой к жене, состарится вместе с ней. Но после того, что он сделал тем августовским утром, надежды на это не осталось.
С тех пор он нарочно навлекал на себя опасность, вызывался участвовать в самых рискованных операциях, чем опаснее, тем лучше: бросал гранаты в сторону танков, штурмовал вражеские пулеметные точки. Война уже кончилась, а он остался в Германии, выслеживал военных преступников. Но как он ни старался, как ни рисковал, немецкие пули его не брали.
Как будто он был наказан бессмертием.
И вот он дома.
Когда он наконец вернулся, Элис ждала его на оукборнской станции в изумрудно-зеленом пальто, которое он подарил ей на последнее предвоенное Рождество. Она распустила волосы, как он любил; мягкие кудри окутывали ее плечи.
С планированием у него всегда было отлично, так что он тщательно подготовился к встрече. Он сразу даст понять, что не будет к ней даже прикасаться. Она побежала навстречу – как он и ожидал; но когда ее тело прижалось к нему, когда он почувствовал прикосновение ее пальцев к своей шее, он вдруг засомневался. Она посмотрела на него с недоумением – он никак не реагировал, – и это помогло ему собраться. Все очень просто. Надо просто отойти от нее на максимальное расстояние. Что он и сделал. Он этого и хотел – чтобы она была от него как можно дальше.
Он еще несколько раз стукнул головой о стекло. Можно ведь и сильнее, подумал он. Можно броситься сквозь оконную раму, без парашюта на этот раз, просвистеть в воздухе, успокоиться наконец.
Он отступил, сопротивляясь соблазну, и сел на кровать.
– Безумие, – пробормотал он, пытаясь успокоиться.
Многие из его старых товарищей пили, старались все забыть. Бенуа начал припадать к бутылке еще задолго до конца войны. Вино, бренди, спирт. «Наверное, скоро помрет, – подумал Стивен. – Да и я бы мог». Он взглянул на свою остро отточенную бритву. Одно быстрое движение. Он же это делал много раз – с другими.
Но этот путь был ему заказан. Его кара – пожизненная. Он снова посмотрел на серебристое лезвие. Пару секунд, и все.
– Полное безумие, – повторил он.
Когда он впервые прыгал с парашютом, он повторял себе эти слова снова и снова. Как ни странно, ужас от этого вроде бы отступал. Он больше не боялся, что никогда не обнимет Элис, не возьмет пинту пива в пабе, не напишет ни одного стихотворения, не будет держать крикетную биту – список того, что он мог потерять, казался бесконечным, – нет, он просто перестал думать о чем бы то ни было. «Полное безумие», – повторял он, падая в пустоту.
Но странным образом, когда парашют раскрылся и его дернуло вверх, полное безумие превратилось в полный восторг. Паря над лунными сельскими просторами – над идиллическими полями Франции, над холмами Италии, не важно где, – на протяжении нескольких блаженных секунд он был абсолютно спокоен. А за этим следовало столкновение с землей – и работа.
Летом 45-го везде царил хаос, повсюду торчали виселицы, на них раскачивались эсэсовцы – партизаны мстили. Он притворялся, будто не замечает, что делают люди, которые снова обрели власть.
«А надо было вмешаться, – подумал он, откидываясь на спинку кровати. – Не потому, что все происходило без суда и следствия, не потому, что мы себе долго внушали, какие мы хорошие, мы не такие, мы выше этого. А потому, что для этих сволочей смерть – легкий выход. Надо, чтобы они жили и страдали, как я, полностью осознавая, что наделали. Потому что сплю я или бодрствую – от воспоминания не скрыться: оно выскакивает из скрипучих щелей дома, обволакивает слоем пыли, свистит на этом беспощадном восточном ветру».
Глава 28
– Ну вот, все, – сказала Элис, закрыв последний из деревянных ящиков: они с миссис Грин упаковывали семейный сервиз, который прапрадед Стивена некогда заказал для бала по случаю победы при Ватерлоо. На каждом расписанном вручную предмете розы сплетались с жимолостью – там цвело неувядающее английское лето. Элис продала посуду нефтяному магнату из Техаса.
– Не
