я должен был так работать», – подумал Даунс, сжимая правую руку левой, пытаясь унять тремор. Ну да, пока еще почти не видно, что рука дрожит, – но все равно в операционный театр с этим уже не пустят. Еще одно последствие войны, которое трудно записать в конкретную колонку. Если бы он провел последние шесть лет, занимаясь любимой работой, – кто знает, что он сегодня мог бы сделать для Джорджа. Пройдут считаные годы, и его коллеги станут делать операции на открытом сердце.
«А я ведь мог бы оказаться на их месте», – думал он, заходя на холодную кухню, где его жена сидела и штопала носки. Увидев его, она отложила нитку с иголкой и спросила:
– Что сказал Фрейзер?
– Хочет, чтобы я уговорил Джорджа съездить к нему. Я в сомнениях. Пойду спать, хватит уже.
– Джонатан! – сказала она укоризненно. – Я же не ложусь, именно чтобы ты мне все рассказал.
– Ну ладно, – согласился он: она вроде бы действительно собралась слушать, а не кивать с отстутствующим видом, как обычно делала за готовкой и прочими делами. – Тогда поставь, пожалуйста, чайник.
С почти забытым энтузиазмом он пустился в объяснения: Фрейзер рассказал, как много можно сейчас сделать, чтобы устранить ущерб, который наносит ревматический процесс сердечным клапанам. Джейн слушала не отрываясь. В иных обстоятельствах она и сама стала бы врачом, подумал он. По крайней мере, их толковая дочь такой шанс не упустит.
– Беда в том, – сказал он, подводя итог, – что все это Джорджу никак не поможет. Через несколько лет, как знать, они, может, уже будут оперировать. Но пока это только первые подступы.
– Но ты говоришь, Фрейзер его примет? И, я так понимаю, не станет брать за это деньги?
– Ну, он не ищет подопытных кроликов, если ты об этом.
– Да некоторые хирурги мать родную не пожалеют, если в этом будет карьерный интерес.
– Фрейзер – приличный человек. Да и все эти экспериментальные дела – под тщательным контролем. Но что они смогут прямо сейчас чем-нибудь помочь Джорджу – на это нет практически никаких шансов. – Он потер лоб ладонью. – Я не уверен, что ему нужно ехать к Фрейзеру. Представь, ему скажут – надежда есть, только не для тебя. Это ведь жестоко.
– А ты бы сам хотел такое знать?
– Джордж, по-моему, смирился с неизбежным. Не хочу в это вмешиваться.
– Я спрашиваю, хотел ли бы ты такое знать.
– Ну я, наверное, хотел бы. – Она со значением посмотрела на него. – Думаешь, надо сказать ему про Фрейзера, да?
– Думаю, что решение должен принимать Джордж, а не ты.
Она права, подумал он. Как жалко, что все свои интеллектуальные способности она использует для штопки носков.
– Что бы я без тебя делал, – сказал он. Она слегка улыбнулась ему в ответ. – Ты совершенно права. Неплохо, что его отправили в нашу Богом забытую глушь, хоть тут и нет ничего хорошего, кроме свежего воздуха, – меньше вероятность подхватить инфекцию. Хорошо, если госпожа Благодетельница будет по-прежнему снабжать его дровами, а то он в этом своем жалком домике окончательно замерзнет.
– Госпожа Благодетельница? Господи, Джонатан, вот же тебе неймется. Дай тебе волю, ты бы все превратил в классовую борьбу. Надоело.
– Холод и сырость тоже надоедают.
– В Большом доме еще холоднее, чем здесь. Я, кстати, не думаю, что Джордж считает, будто у нас Богом забытая глушь. Это твое мнение, и от него никому не отвертеться.
– Что?
– То. Мы здесь живем – по крайней мере, пока. Надо находить в этом что-то хорошее. – Она схватила его чашку с недопитым чаем, вылила в раковину, принялась яростно ее отдраивать. – Наша семья выжила – одному Богу известно, как и почему. По сравнению с Джорджем и миллионами других людей нам баснословно повезло.
«Она действительно так считает?» – думал он, глядя, как она управляется с чашками – того гляди, на них никаких фиалок и не останется. Он оглядел тесную кухню, сапоги у входа, рисунки Джулиет с бесчисленными собаками, фотографию на каминной полке, изображавшую их пятерых весной 1940 года, и подумал – да, она права. «Разве не чудо, что шесть лет спустя мы все по-прежнему здесь, под одной крышей?»
Он знал многих, многих мужчин, которые вернулись домой и обнаружили, что жена ушла к другому; знал мужей, которые разлюбили своих жен. Из-за этого отцы неизбежно теряли детей. Но у него по-прежнему есть семья, он обожает свою прилежную и целеустремленную Элинор, свою вечно улыбающуюся Джулиет. Ну да, Кристофер, которого на протяжении нескончаемых лет за колючей проволокой он помнил маленьким мальчиком, любившим играть в футбол с папой, теперь смотрит на него волком. Но может быть, и он бы так себя вел в свои пятнадцать, будь у него отец.
Он взглянул на жену – теперь она сражалась с крошками, рассыпанными на кухонном столе. Волосы собраны в неаккуратный пучок. Она просто очень устала, подумал он. Джейн провела рукой по лицу, убирая выпроставшуюся седую прядь – прядь прекрасных, шелковистых волос.
Когда он впервые заговорил с ней двадцать лет назад, его больше всего изумляли именно ее волосы, спускавшиеся вдоль спины такой густой бронзовой гривой, что ему показалось – он попал в картину Лейтона «Пылающий июнь»: дивная женщина, солнце, ставшее плотью. О картине он только что узнал, потому что каждые три недели – на такой срок можно было брать книги из библиотеки – он выбирал себе какой-нибудь немедицинский предмет, отчаянно пытаясь хоть что-то узнать про искусство, философию, экономику, литературу, политику и так далее. Теперь, сидя на семейной кухне, он с жалостью вспоминал себя двадцатилетнего – как он продирался сквозь толстый том об искусстве XIX века, лишь бы не прослыть пролетарским невеждой.
Джейн каким-то образом всегда давала ему понять, что он и так знает все важное, а остальное – лишь декорации. Ей было наплевать на врачей, чьи отцы заседали в патриархальных медицинских комитетах, на тех, кто знал правила игры. Нет, она хотела, чтобы именно он окутывал себя и ее пеленой ее роскошных волос, чтобы они лежали, окруженные багряным золотом, как будто она скандинавская богиня. А он думал о долгих веках, на протяжении которых прекрасные женщины любили, смешили и успокаивали таких мужчин, как он, – бедных и голодных.
Но волосы ее потускнели, и чувства тоже. Как же могла почти полностью рассеяться такая страсть – будто ее и не было?
– Мам?
В дверях стоял Кристофер.
– Ты чего не спишь? – спросил Даунс.
– Не могу заснуть, – сказал Кристофер, настороженно глядя на отца. – А где Расти?
Пес услышал
