Он скривился от этого образа. Вот бы дожить свои дни без новых конфликтов.
– Стивен? Что-то не так?
«Покончи с этим, – сказал он себе. – Хватит валять дурака».
– Нам надо кое-что обсудить. То есть не то чтобы обсудить – обсуждать тут нечего. Не пытайся меня уговаривать, ничего не выйдет. Я не готов привести в этот мир ребенка. Понимаешь?
Она, кажется, очень удивилась – как будто у нее и в мыслях не было ничего подобного. Потом улыбнулась нехарактерно застенчивой улыбкой:
– Я догадалась, что ты этого не хочешь, – учитывая, что ты спишь в самой дальней комнате.
Потом она снова заговорила, так осторожно, что он подумал: а ведь она готовилась к этому разговору, подбирала аргументы.
– Помнишь, ты хотел одиннадцать детей? Чтоб у тебя была собственная крикетная команда.
– Я говорил это не всерьез.
– Я понимала, что ты не имеешь в виду такое количество, – спокойно отозвалась она, – но ты всерьез хотел быть отцом – совсем другим, чем твой собственный отец.
– Если ты надеешься, что я передумаю, то нет.
– Ты уже один раз передумал, это может случиться снова. У людей так бывает.
– Элис, я твердо решил.
Она сидела очень тихо, только барабанила пальцем по столу. Может быть, надо было бы вызвать ее на настоящий бой, и он бы выиграл. Он всегда побеждал в бою. Иначе бы его сейчас здесь не было. «Пал в бою» – этот выход оказался не для него, и теперь он здесь, среди остатков завтрака, и его жена постукивает пальцем все сильнее, она явно не так невозмутима, как хочет казаться.
– Помнишь Гастингс? – спросила она. – Четверг, 18 ноября 1943 года? – Значит, подумал он, у нее тоже есть даты, которые преследуют ее как проклятие. – Тогда мы в последний раз были вместе в постели. Ты… Мы… Мы оба хотели ребенка.
– Это было тогда. Война все изменила.
– Не все.
Голос ее звучал спокойно, но он достаточно ее знал, чтобы понять, каких усилий стоило это спокойствие.
– Так может сказать только тот, кто там не был.
Он понимал, что это дешевый выпад.
Но она не стала на него отвечать.
– Я пытаюсь сказать, – продолжала она, – что дело тут не просто в войне. Ты вернулся из Дюнкерка не таким, несмотря на все, что там видел. Но ты позволял мне тебя утешить. А потом, я понимаю, ты не мог говорить обо всем страшно секретном, что делал, но все это не меняло наших с тобой отношений. Того, как все было между нами.
– Тогда было по-другому.
– Но почему? Бог знает, какие ужасы тебе пришлось творить в Северной Африке. – Он дернулся. Ни разу после 1940 года он не говорил ей, куда отправляется. – Так загореть можно только где-нибудь в Египте. Или это была Ливия? – Ее голос окреп. – Но ты возвращался ко мне после всего этого. Я помню, какой белой и нежной была твоя кожа там, где ее не коснулось яростное солнце. Но я-то касалась тебя там. Мои губы, мои пальцы, мой язык…
– Прекрати, ради бога!
– И ты вовсе не сопротивлялся. Тогда тоже война тебя не изменила.
Она снова постукивала пальцем и прерывисто дышала. Она может сорваться в любую минуту, подумал Стивен.
– Так что не надо переписывать историю, – продолжала Элис. – Ничего не изменилось и в те два дня в Гастингсе. Помнишь, Стивен? – Она придвинулась к нему ближе, голос ее срывался. – Помнишь, как ты хотел ребенка? Помнишь наш великолепный, непристойный, блаженный секс?
Она никогда не говорила с ним так. Что ж, все лучше, чем слезы.
– Ради всего святого, Стивен! Что-то случилось после Гастингса, и это все изменило. Если это… Если это другая женщина, я пойму. Правда. – Он рассмеялся нехорошим смехом. – Что в этом смешного? Ужас, одиночество, осознание, что жизнь может закончиться в любой момент. Я уверена, что многие мужчины…
– Господи! Если бы только это было так просто: прости, дорогая, у меня был романчик, давай начнем все сначала, – огрызнулся он.
Он ни разу не испытал этого искушения. Он закрылся для мира, так что каждая капля его энергии принадлежала работе, которую надо выполнить. И потому он так хорошо справлялся. Просто блестяще. Он мог вернуться в Египет – она была права, он там был, – в Италию, во Францию, и его бы встречали как героя. «Если бы люди знали, что ты сделал, тебе бы дали Крест Виктории», – говорили ему боевые товарищи. Слава богу, они не обо всем, что он сделал, знали. Он закрыл лицо руками.
– Стивен? – Ее голос снова звучал нежно. – Почему ты не можешь больше мне доверять?
Но он мог. В том-то все и дело. Если была у него одна родная душа, которой он мог открыть все самое ужасное, это была Элис. Он мог смотреть в ее пронзительные зеленые глаза и изливать весь свой стыд, свою вину. И она бы слушала его с сочувствием, не определяя ему кару.
И что? Элис бы предложила ему отпущение грехов. Она заключила бы его в объятия – конечно же, он помнил блаженство ее объятий – и омыла его бальзамом своей любви. Она бы сказала: «Это все война. Она размыла границы, мы все ее жертвы» и так далее. Люди нынче рады убаюкивать себя такими сказочками.
Но он не заслуживает радости. И никогда не даст себе об этом забыть. Перед его мысленным взором проплыли фигуры… И это лицо. Эти глаза. Ему никуда не деться. Как бы он ни стремился убежать, придется возвращаться.
– Стивен! Была война, нам приходилась совершать ужасные вещи. – Ну вот, началось, подумал он. – Ты жертва, как и все мы, жертвы того века, в который мы родились.
– Я не жертва! Посмотри на меня! Я не мертв. – Она подняла брови, как будто хотела сказать, что это не так уж очевидно. – Я беру на себя полную ответственность за решения, которые принимал.
– Но что бы ты ни сделал, пусть самое чудовищное, ты можешь сказать мне.
Его взгляд стал жестким. Нет, ее прощение ему не поможет.
– К тебе это отношения не имеет.
– Это имеет отношение к нам.
– Нет, черт побери.
– Конечно же да. То, что случилось, бьет по нам обоим.
– Тогда давай покончим с этим. Разведемся.
Ей показалось, что он в нее выстрелил. Она упала обратно в кресло.
– Ты действительно этого хочешь? – спросила она хрипло.
По правде говоря, ему было все равно. Он не знал, зачем заговорил о разводе. Он как будто выпустил пулю, не думая о последствиях. Стивен хотел стать тем человеком, которым был
