class="poem">
Lucene ‘e llastre d’a fenesta toia
Na lavannara canta e se ne vanta
E pe’ tramente torce, spanne e canta
Lucene ‘e llastre d’a fenesta toia.
– Соревноваться с Карузо – непростое дело, – усмехнулся он.
– Нет! Это прекрасно.
– А вы знаете, что это значит? – И он снова запел, только уже не по-итальянски:
Сияет солнце из твоих окошек,
И на веревке сушится одежда,
И прачка рада, что опять, как прежде,
Сияет солнце из твоих окошек.
Она рассмеялась.
– Какой ужас! Вы же понимаете, что, если вы все это только что придумали, я об этом не узнаю?
– Это довольно точный перевод, честное слово.
– Вот так воображаешь, – сказала она с улыбкой, – что весь этот дивно звучащий итальянский будет про страсть и страдание, а не про прачечную.
– Это точно.
– Так вы знаете итальянский?
– Ну, достаточно, чтобы понимать, что пою. А вот, – он нагнулся и вытащил из-под буфета большой картонный ящик, набитый пластинками, – еще Карузо. «Богема» – Che gelida manina.
Примерно через минуту он поднял иглу с диска.
– Понимаете, что он тут говорит? – спросил он.
– Что у нее рука холодная.
– Да, но через пару строчек он поет: Al buio non si trova. Послушайте внимательно.
На этот раз он дал арии прозвучать до конца. Потом, снова устроившись на подоконнике, сказал:
– Происходит вот что. Мими потеряла ключ, Рудольф помогает ей его искать. Al buio non si trova значит «в темноте найти его невозможно».
– А я всегда думала, что он клянется в вечной любви!
– Да нет. Мы со Стеллой и с друзьями часто пели все эти многозначительные арии, где лучше не знать, о чем там говорится. Было весело…
Он замолчал.
– Вы, наверное, скучаете по друзьям, – сказала она.
– Скучаю, – кивнул он с улыбкой, и она вдруг почувствовала, что тоже хочет оказаться среди всей этой музыки и веселья, сидеть с кем-то рядом. Часы пробили четыре; значит, прошло уже больше часа. Ей пора. А он вскочил с подоконника и сказал:
– Но всегда приятно обзаводиться новыми друзьями, как сегодня. – И, снова присев возле ящика с пластинками, спросил: – А как вам Коул Портер?
– Очень его люблю!
– Ну, вам повезло.
Она присела на пол рядом с ним.
– Begin the Beguine! Ой, поставьте это, пожалуйста.
Когда-то она танцевала румбу под эту мелодию, и тело ее двигалось в такт музыке, выбиравшей самые низменные и несомненные пути к слуху. Интересно, на всех этих вечеринках, где он, по всей видимости, нередко бывал, он только пел или танцевал тоже? Пока она представляла, как поднимает руки и обхватывает его шею, он встал и вернулся к подоконнику.
Она снова уселась в кресло.
– Вы когда-нибудь думали о том, чтобы сделать пение профессией? – спросила она.
– Много лет только об этом и мечтал. Но хотя у меня хороший голос, он недостаточно хорош. Да и даже если б был, мне просто сил не хватит для такой жизни. Зато, говорю я себе, священник из тебя получится лучше – на своей шкуре поймешь, что не мы выбираем, каким способом служить миру.
С горечью он это сказал или нет, она не успела понять – он снова вскочил и пошел ставить другую пластинку.
– «Ночь и день», – сказал он, – пожалуй, самая-самая моя любимая песня – в смысле, у Коула Портера.
– Какой он гениальный, – заметила она, когда песня прозвучала. – Как здорово танцевать под такую прекрасную музыку.
– Вам нужен новый граммофон! – сказал он. – Вы столько теряете!
На это ей было нечего ответить, и они оба замолчали.
– Поставьте, – сказала она через несколько мгновений, – пожалуйста, что-нибудь еще?
– Конечно! С удовольствием! Например, Anything Goes? Или I ve Got You Under My Skin?
Она не успела ответить, когда оба вздрогнули: открылась входная дверь.
– Вот и миссис Тернер, – сказал Айвенс. – Я бы предложил вам чаю, но скоро придут мистер и миссис Кларк с младенцем… – Прозвенел звонок. – А вот и они. В это воскресенье крестины, надо обсудить все подробности. Но я получил огромное удовольствие от того, как мы с вами слушали музыку.
– И я! Спасибо вам, – сказала она, встав так резко, что у нее закружилась голова. Она успела забыть о своем одиночестве, о беспокойстве за Стивена и за себя – обо всем, что ее, собственно, сюда привело.
Она вышла в прихожую, поздоровалась с Кларками, попрощалась с Айвенсом. Отъезжая от дома, она размышляла, сказать ли Стивену про O sole mio и про потерявшую ключ Мими.
Но когда она вернулась домой, Стивен был у себя на чердаке, и она решила, что без музыкального сопровождения рассказывать тут нечего. O sole mio будет принадлежать ей одной.
Глава 23
За завтраком Элис, казалось, была погружена в чтение «Таймс», но Стивен знал, что на самом деле ее внимание приковано к нему. Он уже привык, что она украдкой пытается понять его настроение. Он слегка улыбнулся, и она тут же восприняла это как приглашение к разговору. Кивнув в сторону газеты, она сказала:
– У Софи Монтегю родились близнецы, мальчик и девочка.
Стивен отодвинул от себя тарелку. Она все время делала это: сообщала ему что-нибудь о младенцах, и он жалел, что не поговорил с ней начистоту в первый же вечер после возвращения. Просто сказать прямо: «Я знаю, что мы хотели детей, но теперь я не хочу». Тогда прекратились бы все эти намеки, это невыносимое напряжение, даже когда они просто сидят вдвоем и едят тосты.
Он отхлебнул чаю и стал ее разглядывать. Ее довоенное платье теперь казалось мешковатым. Как же она хотела ребенка. Семью.
Да и он ведь хотел.
Именно он всегда говорил: «Давай не ждать до конца войны». Но она вечно беспокоилась: «А если ты не вернешься? А если ребенок будет расти, не зная отца? А если…»
Но когда они в последний раз были вместе, она удивила его. В том мрачном отеле в Гастингсе она сказала:
– Давай рискнем. Если получится, значит, так суждено.
Если получится, значит, так суждено? Господи, какими они были идиотами. Он судорожно вцепился в подлокотники кресла. Значит, все, что случилось потом, тоже было суждено?
Он посмотрел на часы. Девять двадцать. В десять у него встреча с егерем, надо положить конец охоте в поместье. Может быть, сейчас самое время положить конец и ее надеждам на ребенка. Решить две проблемы одним махом. Убить сразу двух зайцев.
