они явно пытались жить дальше и забыть о прошлом. Однако от них явно веяло отчаянием, смех казался вымученным, будто они решили: «Я непременно буду веселиться! Буду, и все тут!»
«Не только я пытаюсь держать лицо», – подумала она. Год назад все они были в форме, бог знает где, возможно, на Дальнем Востоке. А если в Европе – то им говорили, что, повоевав здесь, придется начать все сначала в Японии. А когда бойня прекратилась, к чему они вернулись? К женам, которые их ждали? К женам, которых они разлюбили? К женам, которые родили детей от других мужчин?
В газетах было полно подобных историй. Разводов никогда еще не бывало так много – это тоже военные жертвы. Но среди знакомых Элис ни одного разведенного не было.
Стивен сказал, что при разводе «все возьмет на себя». То есть проведет ночь в отеле, найдет женщину, которая пойдет с ним, а Элис надо будет нанять частного сыщика, чтобы он составил отчет. Это был «легкий» способ. В противном случае ей бы пришлось давать показания в суде и обвинять его в жестокости. Или в том, что он ее покинул. Или в неизлечимом сумасшествии. Конечно, он был жесток. Конечно, он покинул ее – душевно, если не физически. Сошел ли он с ума? Не исключено. «Но если я останусь с ним, я тоже сойду с ума», – думала Элис.
Она растянула губы в улыбке, когда вернулся Айвенс. Надо заставить его говорить о себе, решила она. Приятная беседа. И она спросила:
– Вы надолго в Лондоне?
– Возвращаюсь завтра поездом в одиннадцать десять.
– Где вы остановились?
– У жениха Стеллы.
– Той Стеллы, с божественным голосом?
– Да.
Он отхлебнул пива.
– Он живет где-то неподалеку?
– Нет.
– А где?
– В Стретеме.
На этом беседа, и так не слишком оживленная, забуксовала. Теперь ему следовало спросить о чем-нибудь, но он так и смотрел в свою кружку. Она не понимала, что с ним. Он был так рад ее видеть, а теперь его односложные ответы граничат с грубостью. Потом ей показалось, что у него в глазах стоят слезы.
– Мистер Айвенс! Что с вами?
– Дым. Столько сигаретного дыма после вашего суффолкского свежего воздуха.
Воздух действительно сгустился от табачного дыма, но когда Айвенс яростно сморгнул, вся ее решимость поддерживать светскую беседу разлетелась вдребезги.
– Я вам не верю, – сказала она. – Что-то случилось.
– Нет-нет… просто, как и вы, я был потрясен разрушениями, когда вернулся в Лондон. Но сейчас, глядя на всех этих мужчин в гражданском, я подумал, что по зданиям, по крайней мере, видно, насколько они пострадали. А у людей разрушения скрыты. – Он мотнул головой в сторону барной стойки. – Кто знает, что скрывается за фасадами.
Но ее интересовал только его секрет. Она чувствовала в нем боль, как чувствуешь влажность в воздухе. И если уж спрашивать, то сейчас.
– Ваше сердце, – сказала она, – все эти секреты, которые мы носим в себе. Я подумала…
Он перебил ее:
– Я перенес ревматическую лихорадку, которая, возможно, спасла мне жизнь, поскольку из-за нее меня не взяли в армию. В сравнении с другими мне досталась легкая война.
– Не думаю, что легко было пережить Блиц.
Он только пожал плечами и спросил:
– Полагаю, вы идете на крикетный матч на Троицу?
– Вы такой же, как все! – воскликнула она. – Пытаетесь уклониться от ответа, меняете тему. И очень неуклюже, кстати, – добавила она, надеясь, что он улыбнется.
Но он определенно хотел дать ей понять, что не в настроении для откровенного разговора.
– Насколько я понимаю, ваш муж будет отбивать первым?
Меньше всего ей хотелось говорить о Стивене.
– Кто-то из его семьи всегда отбивает первым, – пробормотала она, и они погрузились в молчание, которое было нарушено некоторое время спустя вопросом о ее сестре. Какая у нее специализация?
Акушерство.
Она замужем?
Элис хотела было ответить «нет». Но вместо этого сказала:
– Моя сестра живет с женатым мужчиной, жена не дает ему развода.
Она чувствовала, что проверяет его, только не знала на что. Будет ли он считать ее сестру аморальной (что бы сегодня ни значило слово «мораль»)? Или он верит, что любовь по определению не может быть незаконной?
– Хочется верить, – сказал он, – что, если по-настоящему кого-то любишь и знаешь, что этот человек с тобой несчастлив, ты от всей души отпустишь его. Это и будет любовь. Конечно, легче сказать, чем сделать. Жена, должно быть, сердится на него и боится. Трудно быть одинокой женщиной – финансово в первую очередь, и, несмотря на все надежды женщин, я не думаю, что после войны это изменилось.
Он был прав. Когда она звонила сестре, чтобы рассказать ей о своем намерении воскресить бизнес отца, Кэтрин в ответ пожаловалась на несправедливость – врачом-консультантом вместо нее назначили какого-то мужика.
– Моей сестре только что отказали в повышении, а вместо нее взяли мужчину, которого, по ее словам, никакой здравомыслящий человек близко бы не подпустил к больным.
– Он воевал?
– Дюнкерк. Потом плен.
– Бедняга. Как доктор Даунс.
– Да, но…
– Но это несправедливо по отношению к вашей сестре и к пациентам.
– Именно.
Сложность жизни сгущалась вокруг нее. Возле барной стойки кто-то заиграл на пианино. Она вертела в руках пузатый бокал с бренди. В пабе собиралась толпа, хором пели «Мы встретимся снова». Она увидела, как Айвенс посмотрел на поющих и поморщился.
– Что такое? – спросила она.
Он опустил голову и тихо ответил:
– Ненавижу эту песню.
– И я! – Она схватила его за руку.
И впервые за все время, что они провели в пабе, он посмотрел ей в глаза и улыбнулся той улыбкой, которая так поразила ее, когда они ехали в Норидж. Огонек в умных карих глазах, ощущение тепла, близости.
– Правда? – спросил он.
– Правда! – Она подвинулась ближе, поскольку громкий смех, раздававшийся сзади, почти заглушал их слова. – Я никогда раньше в этом не признавалась. Это казалось святотатством. Но это ложная надежда на голубое небо, когда на самом деле…
Он просто сильнее сжал ей руку, как будто полностью разделял ее чувства, и тут же поднялся на ноги, увлекая ее за собой.
– Они у нас запомнят этот вечер!
– Что?
– Леди Рэйн…
– Элис.
– Элис, мы с вами сейчас будем петь.
Она расхохоталась.
– Что за ерунда? Это вы умеете петь, а я нет.
– Со мной сумеете. – И снова эта улыбка. И снова она подействовала. Он положил руку ей на талию, и она позволила ему провести ее через толпу, ревущую «Под арками, на мостовой», и в конце концов они оказались у пианино.
