протиснулся в крошечную кухню, стараясь не путаться у нее под ногами. Элис попросила его нарезать хлеб. Но на кухне было так мало места, что они стояли, почти касаясь друг друга. Он смотрел, как она ищет сковородку, разбивает яйца, смешивает их над плитой. Он спросил, надо ли сделать тосты, – она сказала, что надо, так что он попытался пробраться к решетке гриля. Потом она сказала, что ей нужно взять тарелки из буфета, и, потянувшись, положила руки ему на плечи, чтобы осторожно отодвинуть его в сторону, и он чувствовал прикосновение ее рук, ее тонкость, ее силу, как будто они собирались танцевать и прекрасно подходили друг другу.
Он думал: наверное, так бывает в браке? Двое подстраиваются друг к другу, невидимый поток заставляет их двигаться в унисон?
Он дотронулся до своих плеч, там, где она только что его касалась. Его так редко кто-то касался. В Лондоне некоторые прихожанки, знавшие его много лет, порой могли его обнять. Или друзья, такие как Стелла, целовали в щеку. С нежностью, да, сестринской, материнской.
Не с той нежностью, которая так несказанно возбуждает.
Он опустил глаза в пол. Она сказала, что ужинать они будут у камина, и он приложил все силы, чтобы сделать вид, что ничего особенного не происходит, выполнять ее просьбы, отнести поднос, уйти из тесной кухни в гостиную. Он не знал, куда себя девать. В комнате словно сгустилось ожидание чего-то. Она уже устроилась на диване, поджав босые ноги, и можно было сесть рядом. Он сел в кресло.
– Приятного аппетита! – улыбнулась она.
Что могло бы произойти? При других обстоятельствах… Какой бесполезный, разрушительный ход мысли. Но если бы, если бы… Какая радость с ней говорить! Как они смешат друг друга! А можно было бы просто сидеть вот так, в уютном молчании ужинать вместе и знать, что в конце вечера она окажется в его постели, ее прелестное стройное тело будет возле него всю ночь.
Он позволил себе быстро взглянуть на нее, но она уже наблюдала за ним из-под подрагивающих ресниц. Во взгляде ее не было кокетства, только неуверенность.
Она сказала:
– Вы спросили, действительно ли у меня всего так много. Что вы имели в виду?
«Да что, несмотря на большой дом и все эти побрякушки, вы несчастны, это видно невооруженным глазом». Но ему было страшно сказать что-то настолько личное, общие фразы казались безопаснее.
– Я вижу многих людей, которые выжили в войне. Им был дан дар жизни, но они больше не решаются им воспользоваться. Как будто война отняла у них право жить.
Он как-то раз даже читал проповедь об этом. Так можно сказать о многих. Но об этой женщине? Вот она сидит, наклонившись к нему, оперлась подбородком на руку, не отрывает от него взгляда, как будто оценивает, что ему можно доверить, а что нельзя.
– Да, так можно сказать о Стивене, наверное, – ответила она. – А обо мне вряд ли. Во всяком случае, я стараюсь не позволять себе этого. В отличие от вас, я не верую. Я просто допускаю любые возможности.
Она слабо улыбнулась.
– Но я верю в то, что можно пощупать. Поэтому я работаю в саду. И каковы бы ни были ужасы последних шести лет, я верю, или стараюсь верить, что война не может – не должна – уничтожить все хорошее, что есть в жизни: можно смотреть, как белеют в темноте ландыши, можно возродить к жизни розу, ну вы знаете, я достаточно прочитала вам своих лекций о природе. Не то чтобы я всегда поступала так, как проповедую. Иногда меня охватывает отчаяние. Но, несмотря на все, что мы пережили, все хорошее остается правдой, ведь так?
– Да, – согласился он, стараясь удержать на лице выражение отстраненного сочувствия. – Все остается правдой.
– И даже такой безбожник, как я, знает, что одним из чудес Христа было превращение воды в вино. И ведь хорошее вино, правда? На свадьбе?
Он кивнул.
– Значит, Христос верил, что наш долг – быть счастливыми?
Он снова кивнул.
– И мы не обязаны страдать, потому что другие страдали? Вы скажете, что Христос сделал это за нас? Принял все муки за других?
И снова он мог только кивнуть в знак согласия.
– Джордж? – Она никогда раньше не называла его по имени, и, услышав это, он почувствовал снисхождение благодати, которой ему так недоставало. – Но ведь тогда, Джордж, разве нам не следует наслаждаться всеми прекрасными дарами, которые нам достались? Будь они от Бога или из-за какой-то немыслимой случайности, столкновения планет? И разве не этому должна была научить нас война? Что надо извлекать из каждого мгновения жизни всю радость, всю красоту, какую только возможно? Потому что оно может быть последним?
«Да! Да! Но что это значит для нас? – так думал он в смятении. – Для тебя? Для меня? Мы сидим рядом, в нескольких дюймах друг от друга». В других обстоятельствах он сел бы рядом с ней на диван, держал бы ее за руку с профессиональным сочувствием. Если бы они не были сейчас здесь, далеко от Оукборна, от ее мужа. Если бы на ее месте была другая женщина. Если бы его чувства не переливались через край.
Если бы… Если бы… Если бы я не был в тебя влюблен.
– Джордж? – Снова этот голос. Он знал, что надо ответить на ее вопрос. Надо ли наслаждаться Господними дарами? Но он боялся говорить. Он чувствовал, что она встала с дивана, этот ее тонкий лесной запах.
Она стояла на коленях у его ног.
– Пожалуйста, посмотрите на меня. – Он продолжал смотреть в огонь. – Я не хотела этого, но, кажется, могу в вас влюбиться. И я думаю, вы, возможно, чувствуете то же самое.
Может быть, это и есть чудо? То, что она так чувствует? То, что у нее хватило храбрости сказать правду?
– Леди Рэйн…
Она нахмурилась от такого обращения – она заслуживала большего. Он должен ответить ей такой же честностью. Но с чего начать? Сказать, что его тянет к ней так, что эта тяга нарушает все правила его служения? Признаться, что он не жилец?
– Элис, вы замужем. А я священник. Ваш священник.
– Это правда. Но не вся правда.
Он слышал треск огня, ее учащенное дыхание. Она не шевелилась. Она просто сидела у его ног и смотрела на него снизу вверх, как будто в их распоряжении вечность.
Потом она подняла руку к шее и стала расстегивать пуговицы рубашки.
Под ней ничего не было.
«Господи,
