рявкнул он. – Знаешь, почему многие оказались такими благородными? Только потому, что фашисты сотворили нечто столь идиотское, что я и сейчас не понимаю, как так вышло.
Его издевательский тон вдруг пропал.
– Весной 43-го они стали забирать французов и гнать их в Германию – на производство оружия и всякий прочий физический труд, на который им не хватало своих, потому что все были в отлучке: нас убивали. Ты об этом знаешь, Элис? Или ты не вылезала из своих книг по садоводству?
– Нет, я не знала, – ответила она, стараясь, чтобы голос не дрожал.
– Я так и думал, – сказал он и кашлянул, выпустив клуб дыма. – В общем, фашисты тут страшно сглупили, потому что все эти чертовы благородные французы, которым было наплевать на мерзости под их собственным носом, лишь бы не трогали их маленькую жизнь, тут поняли, что им придется выбирать – либо ишачить на Третий рейх, либо воевать, чтобы вернуть себе страну. И они – наконец-то, не прошло и нескольких жалких лет – решили сражаться за Францию. Короче, за несколько месяцев у меня под началом оказалось не двадцать человек, как до этого, а больше двухсот. – Он потер глаза руками. – Но лучших из них повесили над клумбами с ирисами. И поймали-то их только потому, что один мужик бросил свою бабу, а она в отместку выдала его гестапо, и в результате они накрыли всю сеть. Красота, правда? – Он снова сел, глядя перед собой пустым взглядом. – Можешь представить, что коммунисты с ней сделали в конце войны.
Элис могла.
– А ты-то что? – спросила она; во рту было так сухо, что голос едва ее слушался. – Почему они хотят, чтобы ты вернулся туда? Это… опасно?
– Я? Великий Capitaine Lièvre? – Он издевательски улыбнулся ей. – Почетный гость. Зовут произнести речь.
Она месяцами мучила себя, думая о зверствах, которые он мог совершить. Но он ничего такого не совершал! Какое счастье!
Несмотря на охватившее ее облегчение, он энергично мотал головой.
– Они ж не знают правды. Какой я герой. Нечего меня чествовать как героя. Нет. Нет.
В холле, внизу, зазвонил телефон.
– Ничего страшного, перезвонят, – сказала она. Он вскочил, выхватил письмо из ее рук и порвал его в мелкие клочья.
– Леди Рэйн? – У двери стояла миссис Грин. – Миссис Лаббок спрашивает про завтрашнее чаепитие.
Стивен снова в полный голос безрадостно рассмеялся.
– Господи, Элис, – сказал он, – неужели ты устраиваешь чаепитие?
– Завтра же крикетный матч на Троицу. Я перезвоню.
– Господи. Я, значит, должен, как положено, отбивать первым? – Он подошел к камину, схватил кочергу. – Забудь. – Он махнул кочергой, как будто запускал шестерки за границу поля. – Плевал я на крикет.
Раньше не плевал, подумала она. Но это безнадежный довод.
Ну и что? Какая разница, будет он там или нет? Он швырнул вверх подушку и ударил по ней кочергой, легко разорвав потертый шелк. Это же просто дурацкий крикетный матч.
Так, да не так.
Стивен прекратил свои издевательские крикетные пассы, слегка ударил кочергой по ноге и снова упал на диван, словно в изнеможении. Это придало ей сил.
– Пока тебя тут не было, – сказала она, – в войну все вспоминали, какие прекрасные крикетные дни устраивали при Большом доме, гадали, случится ли еще когда-нибудь что-то в этом духе. Несколько поколений же сидели в том павильоне – еще детьми, с родителями, с дедами и бабками.
Он внимательно смотрел на нее.
– Для людей вроде Рэйнольдса, для фронтовиков, сражавшихся на той войне, которая, как им говорили, покончит со всеми войнами, последние шесть лет стали сплошным невыносимым издевательством. А теперь им надо почувствовать, что их жертвы были ненапрасными. Поэтому и строят мемориал во Франции. Поэтому устраивают крикетный матч; поэтому не все равно, окажешься ты там или нет, причем многим. Ты должен прийти – ради них.
– Должен? – спросил он. – Это приказ? – Он смотрел на нее, но как будто не глядя, как будто разговаривая с незнакомцем. – Мало мне приказывали чертовы идиоты, не знающие ни шиша! И ты тоже ни хрена не понимаешь. Я здесь был один раз – кстати, на твой день рождения. Да, Элис, меня иногда вызывали в Англию, и я не мог тебе об этом сообщить. Твой день рождения был несущественной мелочью, и упитанный полковник, который очень удобно устроился в кресле за большим столом, сказал, что я должен выполнить некое важное дело. Я сказал, что оно того не стоит, что месть за это нельзя будет сопоставить ни с чем из того, что мы видели раньше. – Он снова посмеивался. – Там всем заправлял эсэсовец, который был готов к новым высотам садизма. Что и доказал.
Он отбросил кочергу и, сделав два размашистых шага, снова навис над ней, схватив ее за плечи.
– Стивен! – сказала она, пытаясь оставаться спокойной; его пальцы впивались в нее. – Я – не враг.
Он заплакал.
– Я не хотел. Я не хотел! Не хотел! – После этих слов он перешел на французский, как будто ее тут нет. Что он говорил, кого умолял – она понятия не имела. Она поняла только, что он охвачен ужасом и чувством вины, как будто смысл всего окружающего утрачен и невосстановим.
Она оглянулась на дверь. Дверь была закрыта. Она не успеет убежать, если он вдруг набросится на нее. Стивен подошел к ней вплотную, склонился к ее уху и прошептал:
– Элис. Слушай внимательно. Я совершал страшные поступки. Но я никогда не трону тебя. И никого не трону. Хватит с меня. И чтобы ты уже заткнулась, я поучаствую в вашем дурацком матче. Но после этого оставь меня в покое.
Глава 36
Стивен проснулся. На протяжении нескольких блаженных секунд все было хорошо. Во сне он видел Францию. До того дня. Он был в лесу, на поляне среди сосен, светило солнце, он играл в шахматы невероятными, изысканными фигурами. Их перочинным ножиком вырезал один из его людей – жалко, что нельзя показать Элис: короля с нахмуренным лбом, озабоченного грядущим поражением; королеву с морщинистым скорбным лицом; коней, напряженных перед боем; пешек, улыбающихся, словно уверенных во всеобщей любви.
Все это казалось чудом – кругом война и смерть, а у людей все равно есть силы на такую красоту. Стивен не раз поражался, на что оказывались способны его товарищи. Как блестяще они мыслили, как стойко терпели незвзгоды, как изобретательно выходили из сложных положений. Лето 1944 года, лес в шестидесяти милях к югу от Парижа, триста голодных, грязных людей в самых спартанских условиях,
