уайд-бол. Следующие две попытки оказались еще хуже.
– Может быть, он просто нервничает, – сказала миссис Тернер, поглаживая горло.
– Будем надеяться, – прошептала Джейн; она чувствовала, как напряжены все вокруг. Четвертый мяч пролетел так высоко над плечом Стивена, что это тоже пришлось признать ноу-болом.
Джейн знала про крикет достаточно, чтобы понять: молодой человек испытывает сейчас невыносимое унижение. Пятый мяч вообще выпал у него из руки и медленно подкатился к калитке. Стивен мягко отбросил его обратно.
После следующего ноу-бола у Джейн не осталось сил на все это смотреть. Какому идиоту могло прийти в голову, что девятнадцатилетний человек отправится на войну и вернется тем же ярким и жизнерадостным мальчиком? Отвернувшись, она увидела, что ее муж хромает по направлению к ней.
– Бедный, – сказала она, мотнув головой в сторону боулера.
– Да, просто ужасно.
– Может, его кто-нибудь заменит?
– Да с чего бы. Он должен закончить овер – шесть подач, как положено.
– То есть мы можем весь день просидеть, глядя, как он подает ноу-бол за ноу-болом?
– Теоретически да. Кошмар каждого боулера. Понимаешь, Джейн, иногда хорошая форма исключительно в голове. Он же до войны был настоящей звездой. А потом провел два года на Дальнем Востоке.
И это, поняла она, все объясняет.
Потом он подал мяч уже не так безнадежно. Сэр Стивен шагнул вперед и отбил его – не как следовало бы, кавер-драйвом по полю, а запустил в воздух, обратно в направлении боулера, прямо ему в руки.
Сквайр сделал свое дело! Кеч и аут!
Болельщики из соседней деревни даже прокричали что-то приветственное, как будто пытаясь заглушить неудачи своего боулера.
– Вот повезло-то, – шепнула Джейн мужу, когда сэр Стивен пошел обратно к павильону, где был встречен хором сочувственных голосов: «Не переживайте, сэр…. Если бы мне платили гинею за все сорванные подачи… со всеми случается».
– Ну простите, – сказал Стивен, а мистер Лаббок занял его место.
Игра возобновилась. Овер завершился без новых ноу-болов. Росс Харрис сыграл превосходный удар, а мистер Лаббок получил пару ранов, и игра постепенно вошла в нормальное русло.
Тут Джонатан повернулся к ней и лихорадочно прошептал:
– Надеюсь, я не свалял дурака, когда согласился отбивать.
Куча банальностей заполонила голову Джейн: «Ты был прекрасным игроком… Ты заработал сотни очков в свое время… У каждого бывают плохие дни… Уж точно ты отобьешь не хуже, чем сэр Стивен», – она слышала его аристократический голос, он все еще извинялся: «Ужасная, чудовищная подача. Прямо в руки противнику. Дурацкая ошибка».
Внезапно Джейн поняла, что он сделал.
– Он сделал это нарочно? – прошептала она Джонатану.
– Вот я тоже думаю.
Возвышаясь над группой мужчин, которые поколением раньше работали бы в его поместье, Стивен внимательно слушал, шутил, смеялся. Какой он все-таки обаятельный, подумала она, прирожденный лидер. Но Джейн видела, как он напряжен, как ввалились его глаза, и понимала, что этот человек вряд ли спит по ночам и даже сейчас, наверное, думает о чем-то совсем другом.
Ее муж тоже смотрел на него; она надеялась, что он не станет говорить что-нибудь в духе noblesse oblige, не будет язвить, что вот, мол, лорды и леди думают, будто несколько любезных слов исправят вековое неравенство.
– Если он подставился нарочно, – сказала она, – мы должны быть ему благодарны. Он облегчил наши страдания.
К ее удивлению, Джонатан согласился, и ее настроение снова поменялось. Вот как должна быть устроена жизнь: все ведут себя самоотверженно, понимают, в чем состоит истинная доброта, щадят друг друга, а не причиняют боль. Интересно, где Элис Рэйн, разгадала ли она благородный жест мужа? Но ее не было видно – наверное, помогает с чаепитием. «Надо и мне помочь», – подумала она. Уходить из-под нежного солнца в помещение совсем не хотелось.
Игра продолжалась. Команды зарабатывали свои очки. Мистера Лаббока вывели из строя при помощи «хитровывернутой подножки», как выразился Джонатан. Росс Харрис забил две шестерки подряд, а потом был пойман. Вот за этим они и пришли – успокаивающая, вечно английская монотонность мягких спортивных перчаток, мяч, летающий над питчем, тихие аплодисменты после удачной подачи, общее дело, ожидание чаепития.
– Надо мне пойти помочь на кухне, – сказала она Джонатану.
– Ты что-нибудь готовила?
– Вишневое печенье без вишни, которое я передержала в духовке или, может, недодержала. Не знаю. В общем, они слишком хрупкие, разваливаются.
– Прямо как я, – сказал он со смущенной улыбкой.
Он пошутил! Пошутил впервые, вдруг поняла она, с тех пор, как вернулся из этого чертова лагеря. Она шла к кухне, посмеиваясь: он сто лет ей ничего лучше не говорил.
Джулиет перетаптывалась на ступеньках павильона; рядом сидел ее пес.
– Мам! Миссис Лаббок сказала, что клубничных слоек не хватает. Что такое «клубничные слойки»?
Джейн представила золотистые пирожные, вспухающие слоями сливок и алых ягод.
– Ты их ела, когда была совсем маленькая, до войны, – сказала она, вспоминая родительский обеденный стол, подобный цветастому лоскутному одеялу: снежно-белое безе рядом с темным, почти черным шоколадным тортом, башня имбирного печенья – не слишком мягкого, не слишком твердого; горько-сладкий лимонный крем в белой фарфоровой вазочке, похожей, как всегда говорил ее отец, на гигантскую маргаритку…
– Мам! И что, они мне нравились?
– Еще как.
– А что делать, если их правда не хватит?
– Съешь мою.
У Джейн перехватило дыхание от того, в какой счастливой улыбке расплылась Джулиет. Но драгоценная ее девочка тут же ускакала – туда, где ярче светило солнце; и собака побежала следом.
– Возьми Расти на поводок! – крикнула Джейн. – Нам не простят, если он все съест! И там телята в поле, не подпускай его близко, а то коровы взбесятся.
Она прошла на кухню, где другие женщины колдовали над тем, что должно было сойти за крикетное чаепитие. Два чахлых бисквита, затерявшихся на гигантских блюдах; крошечные мазки настоящих сливок на сконах, в приготовлении которых, как объясняла миссис Грейнджер, на дюжину уходила всего одна унция жира; заварной крем из сухих яиц в маленьких розетках; сэндвичи, намазанные маргарином, который Джейн всегда казался каким-то промышленным отходом; куски тушенки цвета внутренностей – одному Богу известно, из чего ее вообще делают; батоны с кусочками яблока сверху, которые миссис Лаббок, в очередном новом платье, разрезала на тонкие ломти. Ей попались на глаза знаменитые клубничные слойки – такие крошечные, подумала она, что их и дрозд бы проглотил целиком.
Но все эти измученные женщины работали не покладая рук – раскладывали настурции вокруг булочек без изюма, украшали блюдо с каким-то неопределимым пирогом анютиными глазками. Даже ее печенье выглядело теперь не так ужасно – на каждом жалком печеньице синели звезды
