заболеть этим чертовым ревматизмом, который сломал его жизнь. Как и многим, ему хотелось невозможного – отменить непоправимое.
Глава 35
Когда Элис подъезжала к Оукборн-Холлу, у нее в голове уже сложился план: она войдет в дом, отыщет Стивена, сообщит ему, что согласна на развод. Но не успела она припарковаться, как к ней, причитая, подлетела миссис Стивенс:
– Ой, слава богу, что вы вернулись! Сэру Стивену рано утром доставили телеграмму! А потом письмо! Из Военного министерства! Я видела, там на конверте было написано. Теперь он все время смеется. Не так, как будто его что-то насмешило, нет.
Элис услышала эти звуки, когда вбежала в дом: мрачные, натужные, как будто он впервые с момента возвращения напился до беспамятства. Она распахнула дверь в гостиную, и он взглянул на нее так мрачно, что она на мгновение решила: это из-за Джорджа. Но как он мог узнать? Эту истерику вызвало явно более глубинное чувство, нежели задетое мужское самолюбие.
– Стивен! Что случилось? Миссис Стивенс говорит, какая-то телеграмма пришла?
Он затянулся, бросил окурок в камин, полез в карман за очередной сигаретой, попытался прикурить; пальцы его дрожали.
– Велели мне ждать вон того. – Он ногой показал на разорванное надвое письмо, валявшееся на полу.
Она подобрала бумагу с пола. Письмо было напечатано на машинке. В качестве обратного адреса была указана мэрия французского города Анжанвиля; она про такой никогда не слышала. «Capitaine Lièvre, Aussi insaississable que jamais…»
– Lièvre – это же заяц, да? – спросила она. Он кивнул. – Капитан Заяц, – продолжила она, пытаясь перевести написанное. – Такой же insaississable, как и всегда? Что это значит? Я не понимаю.
– Вот я тоже. – Она взглянула на него с удивлением. – Да нет, я французский не забыл. Я просто не понимаю, кому понадобилось устраивать этот балаган.
Она прочитала подписи. Жак Паке, мэр. Жан Бенуа, Клод Леклерк.
– Кто все эти люди?
– Паке – невероятный засранец. Бенуа и Леклерк – из лучших людей, кого я встречал в жизни.
– В войну?
Он ударил ногой по столу так, что она подпрыгнула.
– Ну естественно, в войну, мать ее. – То есть он был во Франции, как она и предполагала. – Военное министерство в своей неизбывной мудрости переслало мне их письмо.
– И чего они хотят?
– Леклерк приезжает в Лондон на несколько дней, вроде бы по работе. Хочет меня повидать. Глупости. Но главное… – Он почти по слогам произнес: – Они хотят, чтобы я снова приехал во Францию.
Уже пока она произносила «Зачем?», ее тряхнуло, как бывает при переходе от сна к бодрствованию – будто после падения в бесконечный колодец тебя вдруг растормошили и привели в чувство. Что это, проблеск правды? С чем он должен столкнуться, если вернется во Францию? Что его так мучает?
– Мы ведь с тобой в Анжанвиле не были, да? – сказал он, не отозвавшись на ее вопрос. – А жалко, это от Шато-де-Россиньоль не очень далеко.
В Шато-де-Россиньоль они провели медовый месяц и не переставая смеялись, разговаривали, любили друг друга – все, что есть хорошего в жизни, спрессовалось в те волшебные две недели. Она подумала, что, с какими бы мужчинами ее еще ни свела судьба, будь то Джордж Айвенс или кто-нибудь другой, такого счастья она больше не испытает. Дело не просто в утрате безвинности. Исчезло нечто большее – источник веры в будущее, что ли.
– Ан-жан-виль тебе бы понравился, – сказал Стивен, скривив губы и тщательно произнося название городка по слогам. – Милые мощеные улочки, готическая церковь, кафешки с красно-белыми клетчатыми скатертями. Дикие ирисы вдоль дороги. Ты бы небось захотела выкопать луковицы. У них вообще луковицы?
К ее ужасу, задав вопрос, он стукнул кулаком в стену с такой силой, что мог бы разбить себе костяшки, и вслед за этим промычал:
– Элис?
– Да?
– Ты уверена? Мне кажется, ты ошибаешься.
Его трясло – словно от ужаса, хотя чего он боится, она не понимала. Но страх был неподдельным, она его тоже ощущала. Она инстинктивно отступила, протягивая руку назад, чтобы нащупать ручку двери.
– Элис!
Он рванулся к ней, шлепнул ладонями в стену по обеим сторонам от ее плеч. На таком расстоянии от его небритого лица она ясно чувствовала запах табака.
– Мне казалось, – тяжело сказал он, – что они называются как-то по-другому.
Она вообще не понимала, о чем он говорит, что это за бред.
– Кто они?
– Луковицы. – Рехнулся он, что ли? Глаза совершенно безумные. – У ирисов. Мне казалось, они как-то иначе называются.
– Ризомы? – От абсурдности этого слова ее слегка затошнило.
– Вот, точно! – Он оттолкнулся от стены, сделал несколько шагов назад, сел на диван. Теперь он дышал спокойнее. – Ризомы. Именно.
Элис потерла вспотевшие ладони. Да, он не владеет собой, но раньше он даже такого не говорил про войну; если она сейчас уйдет, его невыносимая тайна, какова бы она ни оказалась, выскользнет у нее из рук. Она не шевелилась; его сейчас выведет из себя буквально что угодно.
Он докурил сигарету, выбросил ее, зажег другую.
– Ирисы, – сказал он. – Мне казалось, я попал на полотно Ван Гога. Все голубое и лиловое. Даже черное. А какая мэрия в Анжанвиле! Вижу как сейчас. Ее Наполеон построил. Куда ни плюнь, везде кто-то потешил свою манию величия. Как и остальные гигантские хоромы в этом же духе. На закате она светилась роскошным абрикосовым цветом на всю площадь. Очень красиво, так красиво, что эсэсовцам дико нравилось – однажды летним вечерком они соорудили виселицу на верхнем этаже, повесили двадцать одного человека и заставили весь город смотреть, как они там раскачиваются, задыхаются потихоньку, один за другим. – Он потер глаза, сморгнул, словно пытаясь сфокусировать взгляд. – Представляешь, сколько это длилось?
Он яростно затянулся и улегся на диван.
– В общем, они там строят памятник этим людям и всем, кто был в Сопротивлении, – сказал он, помахивая сигаретой в воздухе. – Чертов фарс. Хочешь спросить, в чем фарс? А в том, что после предыдущей войны у нас от этих памятников и так некуда пройти. И что, помогло это, Элис? Отвечай!
– Наверное, памятники помогают людям, – тихо сказала она. – Если ты любил кого-нибудь, кто отдал жизнь…
– Кто отдал жизнь! – сказал он, пародируя ее сострадательный тон. – Я надеялся, что ты обойдешься без клише. Очень благородно звучит.
– Разве это не благородное дело?
– Ну, для некоторых – да. Поблагороднее, чем в моем случае. Но уж точно не для всех. – Он потушил очередной окурок, попытался зажечь следующую сигарету, выронил спички. Она нагнулась, чтобы поднять их. – Не трогай! –
