кулаки.
– Я рассчитывал максимум на пять-шесть человек, – сокрушался Филин, – а тут… такая банда… Может, лучше ноги сделать?..
В районе очистных сооружений наши несоразмерно разные по численности группировки встретились. Несколько умээсовских были с цепями, кое-кто со штакетинами, у одного я заметил кожаные перчатки с обрезанными пальцами и металлическими шипами на костяшках.
Несколько человек подошли к Филину и обступили его со всех сторон.
– Эт чо, Шаолинь, что ль? – насмешливо спросил рослый кучерявый парень в растянутой тельняшке, указывая на Ванькин шест, и сплюнул себе под ноги.
– Нет, это бате на метлу, гараж подметать, – робко ответил Филин и покраснел.
Ватага умээсовских дружно заржала. Рослый, которого друзья называли Кича, сломал об колено Ванькино оружие и выбросил далеко в придорожные кусты. Туда же полетели отобранные у нашего специалиста по восточным единоборствам нунчаки. Не помогли Филину тайные знания шаолиньских монахов. Кастет остался цел лишь потому, что лежал у Филина в кармане. Пока парни насмехались на Филином, мы не вмешивались, ожидая более конкретных действий с их стороны, которые послужили бы нам сигналом к драке. Мы уже знали, что победа будет на их стороне, но просто так, без боя, сдаваться не собирались.
На наше счастье, парни не стали сразу затевать драку, да и стыдно им, видимо, было нападать с таким перевесом сил. Началось словесное выяснение отношений. Оказалось, что Тамара – возлюбленная их предводителя, того самого белобрысого парня, который дважды угрожал нам. Он давно пытался добиться взаимности девушки, но та с упорным постоянством отказывала ему в дружбе. А тут ещё и мы подвернулись.
Поскольку моей девушкой была Лера, то меня не трогали. И весь разговор происходил между двумя основными претендентами на сердце Тамары – между Максом и Белым (так звали лидера умээсовских). Макс предложил подраться с любым из противников один на один. А надо сказать, что он к тому времени был уже крепким, возмужавшим шестнадцатилетним парнем. Очень высоким, жилистым, широким в плечах, с огромными кулачищами, какие были не у каждого взрослого. В смуглом, обветренном лице его, в азиатском прищуре глаз было что-то воинственное, что наводило трепет на противников. Только один из них, возможно, мог дать отпор Максу в драке – тот самый Кича, который безжалостно лишил Филина его китайского холодного оружия. Кича с Максом были примерно одного роста и комплекции – самые крупные из всех присутствующих. И все умээсовские разом посмотрели на Кичу с надеждой. Но тот драться не спешил, ведь Тамара была не его возлюбленной. Ему не хотелось драться за девушку другого парня, пусть даже своего приятеля, и Кича стал витиевато отнекиваться от поединка, а потом и прямым текстом заявил, что драться с Максом не намерен: по каким-то не совсем понятным механизмам человеческой коммуникации два равных, самых сильных противника уже прониклись друг к другу симпатией.
И вся эта грандиозная заваруха как-то так незаметно и плавно сошла на нет. Конфликт был исчерпан без единой капли крови. Политикам бы поучиться нашей дипломатии. Белый позволил Максу дружить с Тамарой, тем более если она сама этого хочет. Но Макс отказался. Девушка ему, конечно, нравилась, но не до такой степени, чтобы связывать себя узами дружбы. К тому же у Макса на тот момент была дама сердца, которую он тайно и платонически любил на расстоянии. Тамара при всей своей привлекательности была лишь мимолётным пляжным увлечением.
После примирения мы отправились в главную штаб-квартиру наших недавних противников. Она находилась на сопке в лесу и представляла из себя добротный, сколоченный из украденных где-то новеньких досок-сороковок домик. В этом-то домике и стояла большая прямоугольная печь из листовой стали, на которую мы впоследствии положили глаз. Печь была необычной и называлась «экономкой». У неё не было традиционных топочной и зольной дверок. Вместо этого на печке имелся прилив, на который надевалась круглая заслонка. Вместо зольно-поддувальной дверки в нижней части заслонки был вварен патрубок с отверстиями; надев на патрубок консервную банку стандартного размера, можно было регулировать тягу. Для удобства снятия и надевания заслонки к ней была приварена большая ухватистая ручка.
Глава XXV
Вылазка за новой печкой
Все последующие дни я провёл с Лерой. Мы валялись на пляже, сидели в лесном домике в компании умээсовских, пили чай с её родителями, ели мороженое в кафе «Троянда», гуляли до рассвета. В общем, проводили время в той праздности и в том удовольствии, какие свойственны всем парам в начальной, романтической фазе их отношений. Но мыслями я все эти дни был на Гилюе. Я даже предлагал Лере поехать с нами хотя бы на несколько дней. «Нужна мне твоя тайга, комаров только кормить», – брезгливо и категорично отказывалась девушка.
Новый, пахнущий лиственницей барак Леры стоял на самом краю посёлка. Ступеньки крыльца убегали на пыльную грунтовую дорогу, за которой привольно раскинулась тайга. И если идти по этой тайге на восток, можно через полтора-два часа добраться до Колхозных озёр. А ещё через столько же – до Гилюя…
Лера носила на груди огромный круглый пластмассовый значок с изображением Дмитрия Маликова. Слащаво улыбающаяся поп-звезда раздражал меня. На вопрос, зачем она прицепила этот значок на платье, Лера ответила максимально глупо. Оказывается, Маликов похож на солдата, служившего на свинарнике воинской части, что находится между посёлками УМС и Мостострой-10, той самой – на берегу Шахтаума, которую называли «Генеральской дачей» и на которой мы покупали одеяла для утепления зимовья. Этот солдат когда-то был её возлюбленным.
– И что, прям такие длинные и шелковистые волосы бывают у советских солдат? – поинтересовался я насмешливо и раздражённо.
– Нет, он был такой же красивый и утончённый, – гордо ответила Лера, и Дмитрий Маликов ехидно подмигнул мне со значка. – И его так же звали Дима… – продолжала умиляться моя подруга.
Но я её почти не слушал, рассеянно смотрел на тайгу, думая о том, что в яме возле устья Эльгакана должны хорошо идти сейчас в сеть ленки.
– Уехал после дембеля, и я осталась одна…
А вечером на закате с реки дует прохладный ветер; солнце отлипает от неба и катится в распадок. На нашем берегу уже тень, а противоположный, с недостроенным Берёзовым зимовьём, ещё ярко обрызган смородиновым соком закатных лучей.
– Я плакала, писала ему письма…
И даже комары на Гилюе пищат по-особенному, не злобно и не надоедливо. Я расстегнул несколько верхних пуговиц на праздничной белой рубахе – мне стало душно от недосягаемости тайги и жалоб Леры на фоне этой физической недосягаемости.
– Страдала…
– Знаешь, – перебил
