плоский живот. Инстинкты просыпаются? Это хорошо. Надо думать о малыше, а не о том, как мне сейчас хреново.
Но переключиться не получается.
Остекленевшим взглядом разглядываю тапки, купленные мне Демидом. Точнее, вторую их пару, поскольку первая все время перекочёвывала ко мне в квартиру.
И когда бы Артемьев дал мне отставку?
Или он решил положиться на авось?
Рано или поздно упавший Рерих подсказал бы мне, что свято место пусто не бывает?
Или, мол, зайдёт сама в разгар порева и все поймёт.
А ведь так и могло случиться. Ключи-то от Демидовской квартиры теперь у меня тоже есть.
Интересно, а Татьяне норм, что по всей хате Артемьева моё барахло? Мне даже полку в ванной выделили.
Черт.
Я прокручиваю в голове события последних дней, пытаясь понять, как я раньше ничего не чувствовала, не заподозрила.
Совсем мозги растеряла. Видать, гормончики делают своё чёрное дело.
В самом деле, теперь кое-что кажется мне странным.
У нас ведь секса не было дней десять. И это после затяжного секс-марафона. До этого Демид с меня почти не слезал.
Ладно, первые два дня Артемьев и сам болел. Температурил круче моего. Но когда выздоровел, тоже не приставал. И это на него очень не похоже. Я подумала, что сопливая женщина его возбуждает. А Демид, наверное, тогда-то и понял, что я ему надоела. Ибо я уже несколько дней в норме, а мы все только киношки смотрим. И даже поцелуи все без намёков.
Теперь ясно. Добирал в другом месте.
Возможно даже, с Осинской.
Можно было бы насторожиться своевременно, конечно, но что бы это изменило?
Пытаться удержать великого блядуна? Увольте.
Но, может, это не было бы таким шоком.
А чего я ожидала? Взрослые люди не меняются, и я знала, что рано или поздно мы разбежимся.
Момент просто такой… неподходящий.
Или подходящий?
Артемьев своим поступком, как бы, освобождает меня от признательных показаний. Можно ничего ему не говорить. Малыш будет только моим.
В носу свербит.
Ну. Чего нюни распускаю? Не я первая, не я последняя. Бесит, что Козина была права, в той части, что наши отношения с Демидом — это сезонное мероприятие.
Только вот… При таком раскладе не хочу, чтобы Артемьев вообще знал, что маленький у него будет. Это эгоистично, но я не уверена, что спокойно перенесу, когда он на Новый год будет приходить с подарками для ребенка на полчаса, а потом уходить в семью.
Не для моих нервов такое. Точно не теперь.
А вопросы у него возникнуть могут.
Сейчас, допустим, ничего не заметно, а через три-четыре месяца будет видно. И мы соседи, столкновения неизбежны. Блин, я ведь буду видеть их с ребенком. Не хочу.
Так, у меня где-то на почте валялось приглашение на какие-то съемки, и еще мастер-класс от известного кондитера.
Похоже, это знак согласиться.
Будет чем занять голову, чтобы не страдать. Как говорится, с глаз долой — из сердца вон.
Достаю телефон и роюсь в почте. Первым идет мастер-класс в Питере, еще успеваю записаться и купить билет на самолет, а съемки начинаются через неделю после. В промежутке можно поторчать где-нибудь в санатории. Мне не повредит.
Роняя соленые слезы на экран, я отписываюсь организаторам, что я созрела принять участие в съемках.
Ну все. Вроде все решения приняты.
К маме сейчас поеду, чтобы вечером не сидеть возле стены и не прислушиваться, чем занимаются эти двое. Даже если они кроватку выбирать будут, мне все равно не понравится.
На секунду я представляю, как Татьяна ходит по квартире Артемьева, обустраивается, трогает мои вещи, избавляется от них, и так мне становится противно.
Нет, я сама заберу свое барахло. Флакончики, баночки можно было бы и оставить, но там остался мой любимый страшный халат, книга, которую мне Сашка давала, и косметичка.
В каком-то отупении я снимаю с крючка шоппер, роюсь на полке в поисках ключей от квартиры Демида и иду за своими вещами.
Внутренне я все еще удивляюсь, что меня не накрыло истерикой. Сама ситуация кошмарна, но еще больше задевает, что все это происходит за моей спиной. А я до сих пор не реву. Наверное, в один день слишком много потрясений. Беременность, Артемьев…
Увы, я оказываюсь вовсе не такой стойкой.
Стоит мне зайти к Демиду домой, как я взглядом натыкаюсь на тот самый чемодан, и меня прорывает слезы текут и текут.
Всхлипывая, я брожу по комнатам и собираю свое шмотье.
На кухне вижу свою кружку и такое зло меня берет, что мне хочется ее расколотить, чтобы Осинская из нее пила. Но я сдерживаюсь. Это как-то уж совсем мелко.
А вот что с ключами делать?
Не бросать же в почтовый ящик?
Ладно, через Стаха передам перед отъездом в Питер.
Закидываю на плечо лямки раздувшего бока шоппера и, вытирая красный нос рукавом кофты, я в последний раз оглядываюсь в прихожей. Меня должно греть, что я ухожу красиво, без унижений, но почему-то не греет.
Из зеркала на меня смотрит совершенно несчастная зареванная женщина. Хорошо, что Артемьев меня такой не увидит.
Скрежет ключа в замке обрывает мои надежды.
Увидит. Если это, конечно, не Осинская.
Сердце заходится стуком. Я вцепляюсь пальцами в сумку, готовясь к непростому разговору, которого так хотела избежать.
Глава 52. Легче не стало
Я изо всех сил стараюсь не выглядеть побитой собачонкой и делать независимый вид, но мое зареванное лицо говорит само за себя.
И появившийся в дверях Артемьев сразу напрягается.
— Что? — его глаза требуют немедленного ответа.
Ну, конечно, мы же не любим проблемы.
Козел.
Стоит весь такой, дубленка распахнута, белый свитер оттеняет кожу с остатками летнего загара, стрижка волосок к волоску. Пахнет кедром, морозом и горечью разбитого сердца. Его стеклянные осколки скрипят у меня на зубах, и я не могу вот так сразу ответить Демиду, потому что все еще всхлипываю и икаю.
Красивый мудак.
Кобель. Породистый, призовой.
А я опять как дворняжка.
Уверена, глаза и нос распухли, и на лице красные пятна.
Артемьев, не дождавшись от меня ответа, переводит взгляд на чемодан, рядом с которым я стою, потом на набитый моим барахлом баул, висящий у меня на плече.
Нахмуренный лоб его разглаживается.
— Та-а-ак, — со звоном бросая ключи на полку, тянет Демид. — Кажется, я понял.
И в эту секунду мне нестерпимо хочется выцарапать ему глаза.
Интонации в его голосе, как бы, намекают, что я истеричка и устраиваю проблему из ничего. Я
