пятно, темное, быстро увеличивающееся. Вторая осталась в грудной клетке.
Дышал неровно, короткими рваными вдохами, с хрипом, как человек, у которого легкие заполнены кровью. Глаза открыты, смотрели вверх, на потолок, на лампу, на гипсовую крошку, медленно оседающую в воздухе.
Я шагнул к нему. Ногой отодвинул «Кольт», легко, аккуратно, по линолеуму, подальше от руки, к противоположной стене кухни. Оружие скользнуло бесшумно, остановилось у ножки стола.
Снял рацию с пояса. Нажал кнопку.
— Нужна «Скорая». Квинси-стрит, одиннадцать двенадцать, первый этаж. Огнестрельное ранение в грудь. Срочно.
Потом убрал револьвер в кобуру. Расстегнул застежку пиджака, снял, сложил и подложил Сантьяго под голову. Ткань сразу промокла, кровь из раны на плече текла на пол, тонкая темная струйка расползлась по линолеуму, к стыку со стеной.
Я опустился на корточки рядом. Вытянул подол рубашки из брюк, прижал ладонь к грудной ране через ткань. Давление.
Надо давить на рану, пока не приедет «Скорая». Так учат на курсах первой помощи в Квантико, и так учат в любой армии мира, и так делают люди, стрелявшие в другого человека, а потом пытающиеся не дать ему умереть на полу этой гребаной кухни.
Рубашка быстро пропиталась кровью. Сантьяго повернул голову.
Посмотрел на меня, снизу вверх, темные глаза, суженные от боли, но ясные. Сказал по-английски, без акцента, тихо, с трудом, с хрипом:
— Не сдамся.
— Вы уже сдались, — сказал я.
Он закрыл глаза. Не от потери сознания, от усталости. Глубокой, бездонной усталости человека, доигравшего партию и знающего, что проиграл.
Дыхание замедлилось, хрип стал тише. Кровь под ладонью продолжала пульсировать, значит, сердце еще работает, если умрет, то не сейчас.
За спиной раздались шаги. Хокинс вошел через заднюю дверь, увидел коридор, Сантьяго на полу, меня рядом на корточках с окровавленной рубашкой.
Ни слова не сказал, развернулся к гостиной, где Ортис скулил в углу у стены, упав на корточки, руки на голове, лицо спрятано в коленях. Хокинс подошел, поднял его за ворот, развернул лицом к стене, заломил руки за спину. Щелкнули наручники.
Прескотт, вошедший следом, встал над Мендес. Та сидела за столом, не шевелясь.
Руки на столе, ладонями вниз, как человек, привыкший ждать. На лице никаких эмоций.
Ни страха, ни злости, ни разочарования. Спокойствие, от которого делалось не по себе, еще больше, чем от крика Ортиса и хрипа Сантьяго вместе взятых. Прескотт назвал ее имя, прочитал права.
Она кивнула, поднялась, протянула руки для наручников. Движения точные и изящные. Как учительница, сказал Флетчер. Как учительница, получившая именно тот результат, к которому готовилась.
«Скорая» приехала через одиннадцать минут, белый фургон «Кадиллак» с красным крестом, санитары в белых куртках, носилки, капельница. Санитары забрали Сантьяго из кухни, подняли на носилки, вкатили в фургон. Капельница закачалась на штативе, когда фургон тронулся с места.
Я стоял на тротуаре и смотрел, как красные габаритные огни «Скорой», мигая, удаляются по Квинси-стрит, без сирены. Рубашка в крови, пиджак в крови, руки в крови. На указательном пальце правой руки остался пороховой нагар от двух выстрелов, темный, въедливый, его не отмыть мылом, только растворителем.
Дэйв подошел. Постоял рядом. Потом тихо сказал:
— Он целился в меня.
Я кивнул.
— Так и есть.
— Тогда скажи мне. Как это произошло.
Я повернулся к нему.
— Ты упал. Он опустил на тебя прицел. У меня не осталось другого выбора.
Дэйв кивнул. Медленно, один раз. Потом отвернулся, посмотрел на дом 1112, на темные окна, на выбитую дверь с лопнувшей цепочкой.
Достал из кармана пачку «Мальборо», вытряхнул сигарету, закурил. Руки не дрожали. У Дэйва руки не дрожали никогда, ни после стрельбы, ни после падения на колено перед дулом «Кольта», направленным ему в лицо.
Может, задрожат потом, ночью, дома, когда Мэри увидит его побелевшее лицо и спросит «что случилось», и он скажет «ничего», и она не поверит, и он все равно не расскажет, потому что есть вещи, о которых мужья не рассказывают женам, чтобы жены не перестали спать по ночам.
Больница «Джорджтаун Юниверсити» на Резервуар-роуд представляло из себя кирпичное здание, пять этажей, с белыми рамами окон, запахом хлорки и стирального порошка в вестибюле. Приемный покой на первом этаже, коридор с линолеумным полом, пластиковые стулья вдоль стен, потолочные лампы дневного света, гудящие и подрагивающие.
Сантьяго увезли в операционную в семь двадцать вечера. Хирург доктор Рэндалл Кларк, лет сорока пяти, худой, в зеленом хирургическом халате, вышел через час сорок.
Нашел меня в коридоре, я сидел на жестком пластиковом стуле, в чужой рубашке, одолженной у дежурного агента, без пиджака, без галстука. Рубашка на размер больше, рукава свисают на ладонь.
— Агент Митчелл?
— Да.
— Жить будет. Пуля в груди прошла между третьим и четвертым ребром, задела нижнюю долю левого легкого. Пневмоторакс, дренирование, ушивание ткани. Плечевая рана не страшна, пуля навылет, чисто, задеты только мягкие ткани, кость цела. Потерял около полутора пинт крови, перелили две. До суда доживет точно. — Кларк помолчал. — Стреляли вы?
— Да.
Кларк посмотрел на меня, профессиональным взглядом врача, привыкшего оценивать состояние людей не только по анализам. Потом кивнул и ушел, зеленый халат мелькнул за дверью операционного блока.
Дэйв сидел рядом, на соседнем стуле. Протянул стакан кофе из автомата, из белого пенопласта, ценой десять центов, жидкость слишком горячая, слишком сладкая, с привкусом горелого пластика.
Я взял стакан, обхватил обеими руками. Пока что не пил. Просто держал, чувствуя тепло сквозь тонкие стенки.
Сидели молча. Минута, две, пять. В коридоре торопливо ходили медсестры, скрипели каталки, далеко звенел телефон на посту дежурной. Обычный вечер в приемном покое обычной вашингтонской больницы.
Потом Дэйв сказал:
— Дженкинс это одно. Вечер, парковка, маньяк с ножом у горла девушки, ты один, нет выбора. Здесь другое. Коридор, команда за спиной, он стрелял первым. — Помолчал. — Все чище. С юридической точки зрения намного чище.
— Знаю.
— Инспекция не задаст тех вопросов, что задавали по Дженкинсу. Нападение на агента ФБР при исполнении, вооруженное сопротивление при аресте, два свидетеля, я и Маркус. Все однозначно.
— Знаю.
Дэйв допил кофе. Смял стакан, бросил в мусорную корзину у стены, попал, не глядя.
— Но чище с юридической точки зрения, не значит что это легче.
Я промолчал. Он прав. Знал это лучше, чем мог объяснить.
Тот выстрел в Дженкинса, ночью, на парковке у кафе, один на один, отозвался для меня расследованием, инспекцией из центрального аппарата и отстранением. Я помнил лица Крейга и
