постоянно живешь одна?
— Да, — ответила она томным голосом, обвивая руками его шею. — А что?
— Теперь придется жить вдвоем.
— Жан, думаю, ты переоцениваешь меня, — она поцеловала его в губы, видя, что он хочет вырваться из ее объятий.
— Ничего подобного, — произнес он. — Ты ведь прекрасно знаешь, что на
рынке товар сперва щупают, потом покупают. Я пощупал… Беру!
— Какой ты глупенький, — она не отрывала от него зеленоватых глаз. Затем отбросила край одеяла, обнажив бедро. — Тебе действительно нравится товар?
— Поэтому и предлагаю.
— А ты не раздумаешь?
— Нет, — твердо произнес он.
— Тогда я не против, оставайся у меня.
— Ты не очень поняла. Я предлагаю перебраться ко мне, чтобы никто не мог тебя шантажировать. Надо переждать… Правда, условия у меня не то, что у тебя, зато безопаснее.
— Нет, — запротестовала она, и ее лицо неожиданно нахмурилось. В своей квартире она находила чудесное уединение, спасение от всех житейских передряг, превращаясь в шаловливого ребенка, которому все дозволено. — Я не люблю оставлять свою квартиру пустой.
— Придется… Вслед за провокационными звонками в твою квартиру может ворваться беда.
Она задумалась, почувствовав, как в сознании шевельнулось угрызение совести. Она не могла скрывать своей привязанности к нему, скрывать благодарность за то, что он вытащил ее из болота отчаяния. Эта привязанность согревала ее, лечила ее ненависть к себе, возрождала в ней страсть, способность жить и чувствовать. В то же время она знала, что обязана вести двойную игру до тех пор, пока условия сговора не будут выполнены вплоть до вызволения сына из неволи. Значит надо продолжать роль беззаботной и привязчивой любовницы, подчиняясь его прихотям.
— Ладно, — наконец выдавила она из себя и поднялась с кровати. Набросив на себя лифчик, Зинаида повернулась к Жану спиной и попросила застегнуть молнию.
— Мне больше нравится растегивать лифчик, — шутя сказал он.
— Отлично, — рассмеялась она. — Вечером тебе предоставлю такую возможность. А сейчас и мне пора собираться на работу.
— Значит, вечером я выселяю тебя из твоей квартиры и поселяю в своей?
— Договорились.
Зинаида даже не предполагала, что именно такого поворота событий ждали от нее Шалый и его мерзкая братва.
40
Вечер был теплый. Легкий ветерок лениво трепал травку в ногах Колы-мея: он прохаживался по внешнему двору, с беспокойством поглядывая на часы. Минуло расчетное время, а Игнат все не появлялся. Самолет с Мидасом должен был взлететь три часа назад… «Не дай Бог» — шептал он под нос, явственно сознавая, как рисковал, отправляя их в путь через весь город, туда, где космического визитера могли попросту выкрасть, еще хуже — уничтожить. Тогда в один миг рухнут все его надежды, вынашиваемые многие годы.
Нащупав в кармане халата пластинку, с которой не расставался все это время, сосредочился. Пальцы заскользили по освященным латунным знакам. И хотя биоэнергия Мидаса трудно поддавалась ощущению, в его мозгу возникли еле уловимые позывные, развеивая тревогу. Успокаивал себя и тем, что Мидас неуязвим, в состоянии выпутаться из любой критической ситуации. Когда же на болотах послышался лязг открываемых ворот, он с облегчением вздохнул.
В сгустившихся сумерках появился Игнат. Он шел легким, уверенным шагом,
— Ну, как? — спросил Колымей, когда друзья сошлись.
— Никакого повода для беспокойства, — ответил Игнат, — хотя твои предостережения были не напрасны.
— Пойдем, расскажешь, — Колымей потянул его за собой, и они протопали в беседку, где стол все еще был накрыт.
Ярко-оранжевый диск луны уже бросал сюда свои посеребренные блики, и почти выпуклые тени плюща и жасмина ложились на землю. Из трясинного безмолвия тянуло легкой прохладой, до слуха доносилась вечерняя трескотня цикад, В отблесках ночного светила старый замок казался таинственным нагромождением стен и каменных глыб.
Колымей наполнил рюмки коньяком.
— Пропустим по одной, и я весь отдаюсь вниманию.
Они выпили.
— Теперь Мидас вне всякой досягаемости, — начал Игнат, закусывая остывшей долмой, — и может спокойно созерцать нашу действительность такой, какая она есть.
— Я весь изволновался в ожидании тебя, — признался Колымей, — хотя был уверен, что на тебя можно положиться. Скажи, за вами не было хвоста?
— Что-то вроде. Примелькался один тип — высокий брюнет с наглой физиономией. Трижды на глаза попадался. Последний раз — когда приближались к аэропорту. Я предупредил Мидаса: «Не спеши, за нами, кажется, кто-то шпионит». Он спрашивает: «Где, покажи?» Говорю, у нас за спиной плетется высокий брюнет. Мидас останавливает меня, чтобы создать видимость беседы. Я стою спиной к тому типу, а он лицом. В какое-то мгновение замечаю, что глаза Мидаса вспыхивают голубым огнем и тут же гаснут. «Все, — говорит он, — нас уже никто не преследует». И действительно, когда я обернулся, брюнет куда-то слинял. Я поинтересовался, не уничтожил ли он шпиона, на что Мидас ответил: «За все предыдущие жизни я ни разу не убивал человека. Нельзя. Перед Творцом клятву давали. Убийство человека — самый страшный грех. И не только убийство, но и любое насилие над личностью, коей является каждый из нас». Я спросил его, зачем тогда человеку дана сила, на что он твердо ответил: «Чтобы противостоять дикой природе». И я понял, что тело и мозг Мидаса готовы к исполнению своего долга.
— Вот где действительно нет худа без добра, — многозначительно изрек Колымей.
— Ты что имеешь в виду?
— Последствия преследования, — ответил Колымей и тут же пояснил: — Раз его засекли в городе, значит нашу обитель никто из преследователей Мидаса тревожить не будет. Им нужен он и только он.
Колымей наполнил рюмки. Приложившись к коньяку и время от времени набивая рот основательными порциями долмы, Игнат заключил:
— Мидас благополучно прошел к самолету, взобрался по трапу, даже помахал мне рукой на прощание. — Поразмыслив, спросил: — Ты думаешь, он обязательно должен возвратиться?
Проницательные глаза Колымея блестнули одобрением.
— Вне всякого сомнения, друг мой. Он привязан к нам, к нашему замку, считает его своим земным домом. К тому же, ворвавшись в плоть покойника со своими возможностями и памятью, его дух вошел в биологическую связь с нами.
Игнат достал из внутреннего кармана пиджака обернутый в черную ткань револьвер и положил на стол.
— К счастью, не пригодился, — глухо произнес он.
41
Теперь Жан жил в двух мирах. Связи с Зинаидой, ставшие до того тесными и привычными, что, казалось, продолжались целую вечность, переплелись с рабочими тяготами. Он уже привык к ее простым манерам, их отношения складывались на взаимном согласии. Она дарила ему покой, уверенность, что в его нервной работе были необходимы, помогали сбрасывать накопившиеся за день усталость и напряжение. Зинаида поняла, что Жан живет в полном согласии со своей совестью, была уверена, что
