человек, окликнувший тебя, не просто собеседник, он родной по крови, он близкий по духу.
— Аська, зная тебя, понимаю, что надо успокоиться и побыть одной. Дров не ломай, матери не звони. — Зойка думает, что сказать дальше. — Пока не звони, — решает уточнить.
Ничего не обещаю, просто выхожу из её квартиры. И одно лишь понятно во всей ситуации: никому нельзя доверять слепо.
Глава 51
Ася
Выбираюсь из подъезда, понимая, что не хочу домой. Снег спускается с небес мягкой поступью, застилая дворы белым чистым покрывалом. Подставляю снежинкам лицо, задрав голову к небу, и, закрыв глаза, делаю глубокий вдох. Хорошо, когда хорошо: когда не болит тело, когда душа спокойна, когда все здоровы, живы… Живы.
Немного постояв, вызываю машину и отключаю телефон, не желая объясняться с матерью. Понимаю, куда мне нужно, чего хочется именно сейчас.
Как часто мы не ценим тех мгновений, а может даже дней или недель, когда действительно все хорошо. Когда близкие рядом, когда можешь вот так просто взять и сходить в магазин за любой вещью, когда дома уют и налаженная жизнь, которую мы зовем бытом, а иногда, если сильно приестся, — рутиной. В такие минуты, когда ты «несчастлив», когда домашние дела съедают, а муж не замечает, что ты купила новое платье или покрасила брови, мы бунтуем. Мы не ценим того, что у нас есть ДОМ, что у нас есть вторая половинка, что у нас есть, пусть это и банально, деньги, которые можно обменять на необходимое. А у кого-то этого нет, а, если задуматься, то и у нас в какой-то миг может не стать. А может не стать самих нас.
Изнуряющая зубная боль заставляет сходить с ума. В эти минуты мы действительно несчастливы! Задумайтесь: в эти минуты! Но как только она отпускает, начинаешь ценить то, что тебя ничего не беспокоит, и вот оно — настоящее счастье! Жаль только кратковременное. Через полчаса счастье забывается, и мы недовольно ворчим на домашних, разбросавших вещи или не помывших посуду. Мы причитаем, что у соседки внимательный муж и любящие дети. Задумайтесь! Антиболи хватило на полчаса, чтобы вы снова стали несчастливы. Получается счастье — своего рода наркотик, делающий нас лучше? Счастливые люди не ссорятся — они улыбаются миру! Счастливому не до бурчания, он тараторит без умолку в приподнятом настроении или тихо ликует внутри себя.
Действие наркотика заканчивается, и человек становится раздражительным, недовольным, несносным. Эйфория прошла, на смену ярким цветам, разбрызганным повсюду, приходит серое существование. И красный уже не такой красный, а улыбка, подаренная прохожему, потому что «хорошо», сползает с губ и прячется глубоко. Одни считают, что для счастья должно случиться нечто хорошее, их противоположности рады отсутствию происшествий.
Я несчастна с любой стороны: ничего позитивного не вторгается в мою жизнь, а стабильности, которую, как многие, я не ценила, пришел конец. Боль и разочарование стали спутниками. А спрашивается, кто их звал?
Вылезаю из машины и поправляю шапку. Я на месте. Снегопад усилился, оставляя себя повсюду: заборы, крыши, тротуары покрылись белым пухом. Лишь дорога блестит грязной полосой, напоминания, что не все так легко и воздушно: есть иные цвета.
Миную ворота и твердым шагом устремляюсь к цели. Еще вчера здесь было довольно многолюдно, а сейчас ни души. Хотя, если верить религии, души здесь и должны обитать какое-то время. Осиротевшие без листьев деревья тянутся корявыми руками к небу в немой молитве, каркнул ворон, мелькнувший черной точкой, вдали пробежала большая рыжая собака.
Останавливаюсь у свежей могилы. Черные комья земли, выложенные горкой, присыпаны снегом, как сахарной пудрой. Многочисленные венки обрамляют насыпь, в центре которой самый важный: «Дорогому мужу и папочке от жены и дочерей. Навеки в наших сердцах». Рядом еще одна внушительная куча венков, которым не хватило места. Деревянный крест на «первое время», увенчанный фотографией улыбающегося отца. Это фото делала я, когда мы всей семьей отдыхали в Турции. Знала бы, что делаю посмертный снимок близкого человека….
Глава 52
Ася
Становится жутко от осознания, что отца больше нет, потому ёжусь. Смотрю на венки, боясь встретится с отцовским взглядом, будто я перед ним неимоверно виновата и пришла держать ответ за всех нас.
— Привет, пап, — тихо шепчу, закусывая губу. — Это я…
И всё. Будто нечего сказать. Молчу, собираясь с мыслями, шмыгая носом. То ли от холода, то ли от того, что намерена зареветь.
— Не знаю, как начать и что говорить, — тереблю пальцы в перчатках. Если бы сейчас передо мной был огромный концертный зал, чувствовала бы себя куда уверенней. А тут, стоя напротив деревянного креста, ощущаю себя маленькой и глупой.
— Совершенно нет опыта общения в подобных местах, — еле слышу сама себя, говоря в шарф, потому немного отделяю его от губ. — Даже не знаю, слышишь ли ты? — жму плечами, понимая, что ответа не последует. Боковым зрением замечаю движение и провожаю какую-то женщину, несущую цветы. Ещё одна пришла навестить.
— Со стороны, наверное, решат, что я свихнулась, — возвращаюсь взглядом обратно, хмыкая носом. — Не знаю, зачем приехала, — качаю головой, раздумывая над следующим словом, — просто почувствовала, что мне нужно быть здесь…
Отец всегда умел слушать, не перебивая. Не то что мать. Вот и теперь он просто ждал, когда я доберусь до самой сути.
Смотрю на фото, с которого он продолжает улыбаться из прошлого. Живой и тёплый. А этот, настоящий, лежит в мерзлой земле, заточённый в черный бархатный гроб, и молчит. Инь и янь. Чёрное и белое. Два близнеца.
— Пап, — шепчу, чувствуя, как неимоверно щиплет нос, папочка, — спирает дыхание, и снова плачу. А снег топит горячие капли, вырвавшиеся вместе с последним словом. Осиротевшая душа оплакивает себя несчастную.
Быстро моргаю, смотря в небо: серое и безжизненное, будто тоже решило на сегодня уйти в мертвецы.
— Мне надо тебе кое-что рассказать, — шмыгаю ногу, опуская голову, и принимаюсь изучать свои сапоги. Ноги начинают немного мёрзнуть, только какая сейчас разница?
Стою, как провинившаяся школьница, не в силах смотреть в глаза старшему. Набираю воздуха и смелости, потому что, скажи я это, оно сбудется. Вот именно сейчас, когда я поведаю об этом отцу. Словно раньше ещё была надежда, а теперь ставлю роспись на документе, который обжалованью не подлежит.
— От меня ушел Марк! — развожу руками. — Как-то все так вышло, — делаю паузу, — не знаю, виновата я или нет. У него будет ребенок от моей школьной подруги. — Принимаюсь носком сапога елозить по земле, как
