в детстве, когда было скучно. Смесь боли, злости, уныния варятся внутри. И даже не знаю, где брать силы, чтобы бороться за новую жизнь и возможное счастье.
Почему-то хочется обернуться, будто ощущаю на спине чей-то взгляд. Отовсюду наблюдают не смыкаюшие глаз жители кладбища, словно подслушивая сокровенный разговор дочери и отца. С каждого памятника смотрят лица: цветные и черно-белые, большие и маленькие, взрослые и дети. Люди-числа, начатые и закончившиеся.
Обнимаю себя за плечи. Откровенничать расхотелось, настрой пропал, да и вообще непонятно, что я хотела, приехав сюда. Поговорить? Мертвые не отвечают, но они отличные слушатели: никогда не перебивают и не спорят, никогда не выдадут тайну.
Собираясь сюда, была намерена рассказать о матери. Когда садилась в такси, казалось, что так будет правильно.
Только, стоя здесь, понимаю, что не должна лезть в чужие отношения, пусть и закончившиеся. Просто не имею на это права. Пусть душа отца будет спокойна.
Что до меня?
Надо идти дальше. Разгребать завалы, не опускать руки.
— Ладно, пап. Пойду, — вытираю мокрые глаза, отправляясь к выходу.
Глава 53
Ася
Достаю телефон, пытаясь включить. Только он на долю секунды загорается, а потом гаснет.
— Чёртовы смартфоны, — ругаюсь, понимая, что загрУзится аппарат только при положительной температуре где-нибудь в помещении.
Выбираюсь с территории кладбища, размышляя, где взять транспорт. Прохожих нет, как и такси. Отличный день, ничего не скажешь.
Иду по направлению к трассе, различая остановку неподалеку. Сколько не ездила на общественном транспорте? Кажется, с института. Попутку ловить не хочется, маньяков расплодилось нынче много, да и возникает желание сесть в первый попавшийся автобус, уткнуться носом в стекло и наблюдать, как мимо протекает жизнь.
— Деточка, тут 32-й ходит? — интересуется бабуля, когда подхожу ближе. Снегурочка в белом пуховике с красным носом.
Теряюсь от вопроса, пожимая плечами. От бабули идёт ни с чем не сравнимый запах. Так пахнет старость. Его невозможно описать, но часто старики приобретают его и носят уже до конца. Обычно такой аромат имеет жилище, но здесь он выбрался и за пределы дома, решив отправиться на прогулку вместе с ней.
Запрыгиваю в автобус, устраиваясь подальше от пассажиров, которых, к счастью, немного. Выбираю пустые сиденья сзади и наблюдаю за улицей. «Вот так и я однажды стану пахнуть», — думаю с грустью, представив себя в летах. Лицо в морщинах, дряблая кожа, одышка и, не приведи Бог, энурез. Невольно ёжусь…
Раньше старость представлялась более поэтично: с Марком сидим на веранде и смотрим, как играют внуки перед домом. Вот такая картинка перед глазами, вызывающая умиление. А сейчас понимаю: старость — не кино.
Ехать довольно долго, телефон успевает отогреться и, наконец, включается.
Шесть пропущенных от матери и парочка от сестры, даже Валентин Николаевич решил попытать счастья. Усмехаюсь, пролистывая тройку финалистов. Пусть сами разбираются в «Санта Барбаре», а мне надо брать лопату и разгребать свое дерьмо.
Еще какой-то абонент просил ему перезвонить. Сердце снова совершает кругосветку. Марк?
Да с чего взяла, что он? Неужели, каждый раз, когда позвонит неизвестный номер, буду надеяться, что это Он?
Нажимаю на номер, и он определяется. Горькая усмешка скользит по губам, и подношу трубку к уху, цокая языком.
— Ну, привет.
— Аська, где ты пропала? — звучит взволнованный голос Ленки. — Уже три дня не выходишь на связь. Я же волнуюсь! Почему телефон не брала, а потом вообще отключила?
— Говорить не хотелось.
— Давай приеду.
— Не думаю, что стоит…
— Не думает она, а я за тебя знаю! Все, завожу машину и выезжаю. Ты глупостей там никаких не наделала?
— Надеюсь, пока нет, — вспоминаю про мать. Надо все обдумать на свежую голову, наломать дров проще, чем все исправить.
Случайно встречаюсь глазами с молодой девушкой, читающей напротив, и та улыбается. Вот так просто незнакомец может поделиться частичкой хорошего настроения и добавить к черным тучам внутри белый мазок. Только не могу зеркалить, слишком гадко.
— Заедь за мной, буду на площади Революции, — поднимаюсь с места, выскакивая из открывшихся дверей.
— Где ты будешь? Не понимаю.
— Где твой тезка стоит, — смотрю на Ленина, уточняя. — Приезжай, здесь очень милые качели. — И отключаю телефон.
Через полчаса рядом стоит Ленка. Немного растрепанная и запыхавшаяся, будто не ехала в машине, а всю дорогу бежала. Видимо, торопилась, обычно она себе такого не позволяет.
— Ты чего так пугаешь? — смотрит очумелыми глазами, словно должна была найти меня, висящей на Ленине.
— Т-с-с-с, — прикладываю палец к губам, — давай помолчим немного.
Конечно, я странная. Только именно в таким моменты мы и меняемся, становимся другими.
Ленка вскидывает брови, но молчит. Уверена, связывает всё с моей творческой натурой.
— Знаешь, Леночек, — начинаю, спустя время, пока она бегает глазами по сторонам, выполняя просьбу, — я потеряла этим мартом всю семью.
И теперь её взгляд прикован лишь ко мне.
— Я любила начало весны, — признаюсь, хотя она уже давно это знает. — Это как рождение новой жизни, понимаешь? — и Ленка тут же согласно кивает. — Я зиму не очень жалую: триста одежек, чтоб не было холодно. Заметь, — поднимаю палец вверх, — не тепло, а именно не холодно, хотя я люблю, когда маленькая струйка пота по спине течет, — улыбаюсь, хотя на душе так больно. — Я летний человек во всех смыслах этого слова, а весна для меня надежда, как первый росток из мерзлой земли. Пережили. Перезимовали. Новый год надо на март переносить, это более символично.
Ленка слушает внимательно, не перебивая. Ещё бы, я перед ней выворачиваю душу, говорю сокровенное.
— Марк не вся твоя семья, — успевает сказать, когда поднимаю руку, останавливая её. И она замолкает.
— Этот март стал началом конца, — смотрю в глаза лучшей подруге. — Мой муж променял меня на другую, — вижу, как набирает в лёгкие воздух, но прощу дать выговориться. — к тому же, они ждут ребенка! Не хочу желать им зла, но и радоваться не стану.
Раскрываю ладонь, которая смотрит в небо пятернёй. А потом загибаю первый палец, продолжая монолог.
— Моя мать все эти годы изменяла отцу с моим наставником, — второй палец следует за первым, и Ленка вытягивает губы трубочкой, кусая щёку изнутри, — а Зойка все знала и молчала, — третий палец. Только я ещё не закончила.
Ленка снова набирает воздух в легкие, чтобы поддержать, но я продолжаю.
— Отец… — говорю, тут же выпуская воздух, потому что пока рассказывать о нём очень тяжело. — И он оставил меня этой весной, — загибаю еще один палец, ощущая подступающие слёзы. Слишком больно, а потому отворачиваюсь, потому что неловко.
— Ась… — слышу, как сглатывает, и
