Читаем без скачивания Стеклянные крылья - Энгберг Катрине

Он сдался. Незаметно выплюнул картошку в салфетку и понес тарелку к стойке с грязной посудой. Выкинул остатки, налил себе полкружки кофе, чтобы запить таблетку, и вернулся в отделение. Через его жизнь красной нитью проходили отказы; целая цепочка поражений, удлиняемая отцом, муниципалитетом Копенгагена, миром. Подумать только, эти козлы не дали ему модернизировать столовую, когда он пытался! Вот бы заставить чиновников есть больничную дрянь хотя бы неделю. Вдруг это наведет их на другие мысли.

Что пошло не так?

Симон прошел мимо большого окна, выходящего на гавань, откуда открывался вид на старые деревья – с них на скамейки и тропинки капала вода. Опять дождь, плащ сохнуть не успевает. Исак где-то бродит под дождем – ни лекарства, ни еды, ни заботы. Никто за ним не присматривает. Только если…

Если Исак сбежал не в одиночку, ему помог кто-то из знакомых.

Мария.

Симон оставил кофе и торопливо пошел в комнату Исака. Шторы задернуты, кровать заправлена, комнату обыскали и сотрудники отделения, и полицейские. Она ждала лишь своего обитателя. Пальцы Симона заскользили по корешкам книг и остановились на самом потертом. «Мотылек». Разве не он был у Исака вчера? Симон взял книгу и полистал. На титульном листе он нашел то, что искал. Три слова, нацарапанные карандашом.

Фреденс-Хавн, Хольмен.

Сначала надо осознать неприглядную правду. Ее подозрительные взгляды, вопрос о том, следят ли за ними. Если она хотела сообщить что-то тайно, видимо, именно так это и случилось.

Исак наверняка с ней.

Симон вернул книжку на место и стал думать, как ему теперь поступить. Позвонить в полицию и рассказать о находке?

Горм начал странно на него поглядывать – наверняка проверял. Возможно, старшая медсестра отделения тоже уже в курсе и отслеживала его ключи по брелоку. Оказавшаяся в желудке одинокая картофелина грозилась выйти наружу. Нельзя рисковать и привлекать полицию.

Только не сейчас, когда он вот-вот снова встретится с Петером Демантом.

Мария Бирк наблюдала за Исаком – ему на лицо падал серый свет уличного фонаря, – и ее кольнуло в груди. Надо было раньше его навестить, не ждать так долго. Ей руководил страх – страх того, что он мог натворить, если она вмешается. Она по собственному опыту знала, на что он способен.

Теперь они здесь. Укрылись в маленьком желтом домике друга Графа – в месте под названием Синяя Карамель, за Рефсхалевей, в ста метрах от Фреденс-Хавна. В дальней комнате она обустроила им временное жилище – матрасы с одеялами, карманные фонарики, примус и пара книжек. С тех пор как вчера Исак вышел из такси, он в основном спал.

Мария собиралась спросить его, что произошло в «Бабочке» в ту ночь, когда погиб Ким, но подходящего момента пока не представилось. Она с ужасом ждала реакции и того, что он расскажет. Но нельзя, чтобы ей и дальше руководил страх. Она знала, что нравится Исаку, чтобы чувствовать себя в безопасности, этого пока достаточно.

– Мне пора ужином заняться. Наверно, ты тоже проголодался. Не хочешь помочь мне овощи почистить?

– Дай я еще чуть-чуть посижу. Всего минутку. Первый раз за мной никто не следит.

Мария втянула влажный воздух и закрыла глаза. Что с ними будет? Сама она научилась попрошайничать, воровать и врать – привыкла жить на улице. Узнала, на каких людей можно положиться, а от кого лучше отойти. В колонии она пережила ломку и теперь она не принимает лекарства, у нее ясный ум, она независима.

Но Исак. Исак ничего не умеет. Он всю жизнь провел в пузыре, и этот пузырь не только приносил ему мучения, но и защищал. У Марии не получится долго заботиться о них двоих, максимум – пару дней, и это при условии, что Исак сможет прожить без лекарств. Может, у него начнутся галлюцинации или панические атаки – она понятия не имеет, справится ли с этим. Мария старалась не показывать Исаку свою неуверенность, а на нем она, к счастью, как будто и не сказывалась.

– Помнишь, как мы прятались в кустах за озером, как будто убежали? Как в книжке.

Исак закрыл глаза, прячась от света уличного фонаря.

Мария улыбнулась.

– Отлично помню. Мы говорили о том, куда бы пошли, если бы могли делать все что хотим.

– Я в школу хотел. В настоящую школу. Заниматься бизнесом отца, чтобы он мной гордился.

– А я хотела заниматься верховой ездой, чтобы у меня была своя лошадь. Или хотя бы с кем-то напополам.

– Самое счастливое время моей жизни.

У Марии комок застрял в горле. Почему намного проще почувствовать чужую боль, чем свою? Потому что своя боль способна лишить тебя жизни. Ее кладут в бронированный ящик и прячут на самом дне сознания, чтобы воспоминания оживали лишь в бурю.

– Вставай, Исак! Давай ужин готовить.

Исак открыл глаза.

– Мне нехорошо. Холодно.

Только сейчас Мария заметила, что виски у Исака покрыты капельками пота, а сердце грохочет, словно ударная установка на техно-вечеринке.

Началось. А для того, чтобы облегчить симптомы, у нее нет ничего, кроме корнеплодов и собственного желания.

– Возьми книжку, Исак. Накройся одеялом, вдруг у тебя почитать получится.

Исак вдруг стал хвататься за голову руками.

– Я не боюсь, Мария. Я справлюсь.

– Садись, Исак. Я ужин поставлю. А потом постараемся отдохнуть, ладно?

Мария села на корточки и зажгла примус, налила воды в походную кастрюлю и достала пакетик с корнем петрушки. Ее вопросам пока придется чуть подождать. Не очень долго. Она слышала, как Исак перелистывает страницы и, задыхаясь, что-то бормочет себе под нос.

Почти незаметно она раскрыла маленький охотничий нож и осторожно опустила в карман.

Глава 20

Петер Демант – шарлатан.

Демант злоупотребляет лекарствами, а итог – самоубийство.

Отберите у Петера Деманта лицензию!

Раскрыв рот от удивления, одной рукой Анетта пролистала несколько публикаций в социальных сетях, а второй качала колыбель дочери. В спальне было темно – только горел ночник и светился экран компьютера.

Анетта чувствовала, как к ней подбирается усталость, словно ленивая волна, неизбежная и теплая. Она слышала, как внизу гремит посудой Свенн, и вдруг затосковала по тем временам, когда вечер у них был общим. Мытье посуды, вечерний кофе, поцелуи и разговоры. Теперь они по очереди укладывали ребенка и убирались на кухне, давали друг другу пять, встречаясь на лестнице, и распределяли дела, вместо того чтобы браться за них вместе. Жизнь изменилась. Неужели запрещено говорить, что иногда она скучает по тому, что было? Ну, совсем чуть-чуть?

Анетта снова сосредоточила внимание на компьютере. Попыталась просмотреть статьи о гиперактивности миндалевидного тела и самоповреждающем поведении. Чтение, мягко говоря, утомительное – и не только потому, что уровень сложности статьи выводил текст за пределы ее понимания.

Петер Демант – не только продуктивный человек, но и скандально известный психиатр. С одной стороны, важные успешные исследования, связанные с лечением шизофрении и эмоционально неустойчивого расстройства личности. С другой – его обвиняли в связях с бизнесом и поливали грязью в нескольких группах в социальных сетях за неправильное лечение и злоупотребление лекарствами. Но одно дело применять спорные методы лечения, а другое – пытать и убивать. Если он спорные лекарства назначает, это не значит, что он убивает, подумала Анетта и усмехнулась получившемуся стишку.

Заплакал ребенок, и Анетта снова стала качать колыбель и рассеянно напевать, пока дочка не успокоилась. Она открыла историю о пациенте Петера Деманта, покончившем жизнь самоубийством. Ее написала в блоге тетя погибшего мальчика, и от текста буквально веяло безудержным гневом – читать такое было тяжело. Четыре года назад Чарли – так звали того мальчика – лечился у Деманта от депрессии и долгое время принимал ципралекс – тетя называла его «таблетками несчастья». По версии тети, у юноши развилась зависимость от препарата, ему становилось все хуже и хуже. Однажды он собрал школьный рюкзак, как обычно, сел на велосипед и уехал. Но вместо школы он поехал к автодорожному мосту у Скаллебёлле и спрыгнул с него. Ему было шестнадцать лет. Семья требовала привлечь Деманта к ответственности за то, что они сами называли врачебной ошибкой.