Ранним утром — поезд отправлялся в пять часов — мы попрощались, а уже в семь я собрала немногочисленные сумки и заказала такси до общежития.
Потому что не могла находиться в квартире Стаса. Потому что готова была выть от одиночества. Потому что вещи пахли его туалетной водой, и каждый сантиметр напоминал мне о нем.
Я поднималась по лестнице — разумеется, лифт не работал — и ловила на себе взгляды. Все рассматривали и меня, и мою сумку. Но никто не задавал вопросов.
До поры до времени.
Ну а когда позорный подъем перед всем общежитием (конечно же, им приспичило покурить именно здесь и сейчас!) кончился, я оказалась у дверей нашей с Иришкой спальни.
О, закрыто.
Неужели Шевченко нет дома в столь ранний час? Потому что дверь на ночь она постоянно забывала запирать, и нас до сих пор не обворовали только благодаря моей предусмотрительности.
Я провернула ключ в замке и вошла в комнату.
Точнее — вломилась в любовное гнездышко, которое соорудила Шевченко, стоило её соседке навострить лыжи из общаги.
Кровати были сдвинуты, бесконечные учебники Коперника перекочевали на мой стол. Повсюду валяется одежда (не скинутая в порыве страсти, а попросту разбросанная).
Ну и беспорядок!
Влюбленная парочка обнималась в кроватке. Хвала небесам, ничем постыдным они не занимались, просто смотрели фильм, прижавшись друг к другу всеми конечностями.
Иришка ойкнула, а Коперник поправил съехавшие на кончик носа очки и спросил:
— Ты чего приехала?
— До чесотки захотелось поучиться с тобой сопромату, — окрысилась я, отпихнув сумку в угол, но потом подумала, что Иван ни в чем не виноват, и продолжила миролюбивее: — Кажется, мы с Измайловым разошлись, поэтому я возвращаюсь сюда, а ты, Ванюша, топай к своим ботаникам-первогодкам.
— В смысле, возвращаешься? — пролепетала Шевченко, но потом осмыслила начало фразы. — Как разошлись?! Куда?! Уже?! Вы прожили вместе два дня!
— Вообще-то мы прожили вместе один день, а потом хозяин квартиры убежал, сверкая пятками.
— Я же тебе говорил, — самодовольно отметил Ваня, — что Дашка доведет бедного Станислава Тимофеевича до ручки. Мои прогнозы основаны на математической модели, поэтому они никогда не подводят.
При упоминании «бедного» Станислава Тимофеевича мне остро захотелось, во-первых, избить Коперника, а во-вторых, расплакаться. Иришка мой настрой прочувствовала моментально, и спустя пять минут Ванюша был изгнан из спальни на неопределенный срок.
Он не сопротивлялся, только попросил не трогать его справочные пособия, которые лежат в каком-то определенном, магическом порядке.
До вечера мы с Иришкой разговаривали, поедая пирожные и запивая всё жутко вредной кока-колой. И неудавшуюся помолвку обсудили, и беременность, и побег Измайлова с семейного торжества.
Шевченко кусала ногти от волнения, ахала в голос и постоянно повторяла:
— Капец!
В принципе, я была с ней солидарна.
Мы не решили, как поступить дальше, но зато меня больше не душила невысказанная обида. Как приятно, что есть человек, готовый выслушать. Без неуместных советов. Без осуждения. Без глупого анализа.
Ну а вечером Иван помог раздвинуть кровати и, уходя, посмотрел на Иришку с такой вселенской тоской, будто расставался с ней на целую вечность.
И мне опять стало до чертиков жалко саму себя. Вон как нелюдимый Коперник втюрился, ни секунды без возлюбленной не может.
А у меня что?..
Представляю, как по университету покатятся слухи: Иванова залетела от преподавателя, а он слинял, ибо отношений-то с этой лимитчицей не планировал. Ходит теперь брюхатая, наводит ужас на приличных людей.
Я про детей даже не думала. Никогда. Вообще. Да какие дети? Сама только-только вышла из возраста, когда коллекционировала киндер сюрпризы. Даже бесплодие Стаса воспринимала как что-то далекое, меня не касающееся.
Мы не планировали рожать детей, так почему должны были о них думать?
Поэтому теперь меня колотило от страхов и прочих недобрых мыслей. Руки тряслись как у алкоголика, стоило представить: девять непонятных месяцев, жуткие роды, а потом…
Что потом, даже представлять страшно. Слышала что-то про аллергию и колики, про вечный недосып. Это всё или есть ещё какие-то подводные камни?
Блин, а жить-то где? Родители блудную дочь если и примут, то будут ежедневно напоминать о том, как они разочарованы. Придется остаться в общежитии? И будет мой ребенок всеобщим: сегодня Иришка нянчится, завтра Коперник, а послезавтра комендант.
А учиться когда? Как сдавать экзамены?
Представив, как в перерывах между парами ношусь от кабинета к кабинету с вопящим малышом — а он будет вопить постоянно, чисто из вредности, — я окончательно сдулась.
Испугалась.
Захотела повернуть время вспять. Чтобы никогда не было того дурацкого теста. Чтобы не было переезда к Стасу, шариков его идиотских, которые я проткнула иголкой и выбросила в мусорное ведро перед отъездом.
Ничего не было: страсти, привязанности, ночных посиделок.
Пусть бы он оставался занудным преподавателем, который портит мне жизнь своими пересдачами.
Сколько же мыслей. Гложут. Мучают. Терзают.
Делать ничего не могу. Всё из рук валится.
Короче говоря, на вторые сутки я нашла необычное спасение. Сопромат. Читала учебник с первой главы, как художественную литературу. Удивительно, но он успокаивал. Мне хотелось напрягать мозги, вспоминать лекции Коперника, закапываться в формулы.
Как говорится: ничего непонятно, но очень интересно!
На самом деле, обманываю. Сопромат перестал быть таким уж диким предметом, всё-таки Ванюша — мастер своего дела. Надо бы продолжить наши занятия, потому что в первых главах я более-менее разбираюсь. Смутно, но могу связать слова с формулами.
Может быть, к пятому курсу и пойму, зачем связалась со строительным факультетом..
…На учебу я не ходила, прогуливая как последняя трусиха, опасаясь столкнуться в коридоре с Измайловым. Правда, Коперник отрапортовал, что тот на лекцию тоже не явился, а на стоянке нет его джипа.
Ну и замечательно.
Незачем нам пересекаться.
Я почти успокоилась.
Но, увы. Открылась дверь, и…
На пороге высился он. Суровый. Нахмуренный. Будто бы недовольный. Не человек, а грозовое облако. Сгусток нервов.
Зачем он тут? Неужели пришел скандалить?..
Мне захотелось испариться или спрятаться за штору. Захотелось вызвонить Шевченко, которая в кое-то веки свалила учиться. Захотелось запустить в Измайлова учебником и убежать куда-нибудь подальше.
А потом он произнес:
— Как же я по тебе соскучился.
И я разрыдалась.
Глупые гормоны! Что такое, почему слезы сами катятся из глаз?! Я же хотела быть скалой, если повстречаю где-нибудь Стаса. Хотела смотреть на него издевательски и всем видом показывать: ты мне безразличен.
И вот я реву белугой, а Измайлов садится на краешек кровати, нерешительно тянется ко мне рукой, чтобы смахнуть слезу или приобнять.
— Руки! — рявкнула, собрав остатки достоинства в кулак. — Что тебе надо?
— Я… — помолчал, ссутулился. — Пришел просить прощения.
С одной стороны, эти слова были такими желанными, а с другой…
А с другой мне показалось, что Стас не всерьез. Сам не верит тому, что говорит. Или это не его решение, не самостоятельное, чужеродное.
Точно! Видимо, Анастасия Павловна вразумила внука, и он по её указке пришел мириться. Ну и что теперь, нам всякий раз просить помощи у старушки, когда что-то будет не ладиться?..
— Тебя бабушка попросила прийти?
— Бабушка? — Он непонимающе сдвинул брови. — Нет. Я сам. А должна была?
Я покачала головой. Не должна была, это просто домыслы.
Зачем тогда он тут? Передумал, решил принять «чужого» ребенка? Совершить благородный поступок, взять к себе безродную Иванову и нести этот крест всю оставшуюся жизнь?
Всё это я озвучила Измайлову безо всякого стеснения.
