стиле. Педро Церемонный постоянно перестраивал эту часть здания, стараясь стереть все следы арабской архитектуры, но пока не слишком успешно – и потолок по-прежнему покрывали мукарны, похожие на сталактиты.[41]
Вслед за дворецким инквизитор стал подниматься по почетной лестнице, ведущей в большой зал на втором этаже; стены украшала дорогая обивка и лепнина с оружейными мотивами. Навстречу попадались только слуги. Одни меняли сгоревшие за ночь свечи, другие разбрасывали свежие цветы с сильным ароматом, третьи полировали серебро и кирасы. Сердце у Эймерика колотилось все сильнее, а в горле встал комок. Но по опыту инквизитор знал: как только он начнет разговор, волнение, каким бы сильным оно ни казалось, отступит.
Пришлось подождать еще немного, но наконец слуга церемонно отодвинул тяжелую красную бархатную штору и открыл украшенную позолотой дверь. Эймерик оказался в очень длинном зале, еще более роскошно отделанном, чем предыдущие. Вооруженный пикой гвардеец из охраны вошел с ним и остался у двери. Возле трона, заложив руки за спину, стоял Педро IV; в его глазах пылал гнев. Грива черных волос спадала на столь же черный бархатный камзол и надетую поверх него серебряную цепь.
Встав на одно колено, Эймерик низко поклонился; ждать, пока ему будет позволено подняться, пришлось довольно долго. Наконец король резким голосом приказал.
– Отец Николас, встаньте.
Эймерик поднялся на ноги и сделал несколько шагов к трону. Теперь он видел Педро IV совсем близко. И хотя не знал, сколько ему лет, решил, что они могли бы быть ровесниками. На смуглом овальном лице короля выделялись очень высокий лоб и орлиный нос. Губы под длинными холеными усами были крепко сжаты, словно их обладатель собирался сказать что-нибудь неприятное. Однако беседу он начал почти дружелюбно.
– Николас Эймерик, – тихо сказал король. – В Жироне мы познакомились с вашей матерью, доньей Лус. Мы питаем к ней глубокое уважение.
Инквизитор почувствовал себя не в своей тарелке. Ему почти удалось стереть из памяти образ матери, надменной холодной женщины. Вспоминать о ней сейчас значило бы разбередить старую рану, а он не мог позволить себе быть слабым.
– Благодарю, Ваше величество, – в голосе не слышалось ни капли чувства.
– Вам не за что меня благодарить, – слова короля прозвучали сухо, как удар хлыстом. – Мы и представить не могли, что сын такой уважаемой женщины может стать преступником!
– Преступником, Ваше величество?
– А как, по-вашему, называется человек, который посмел посягнуть на нашу собственность и приказал убить невинных женщин? Кто тайно похитил повитуху нашей бедной дочери? Мы сказали «преступник», но правильнее было бы сказать «предатель». Вы не согласны?
Эймерик был рад столь прямой атаке. Теперь он мог начинать контрнаступление.
– Как я могу согласиться с этим, Ваше величество? Выполнять то, к чему обязывает меня моя должность, – это не предательство.
– Свою должность вы сами себе присвоили, заломив руки короне и церковным властям. Но об этом поговорим чуть позже. А сейчас отвечайте. Мы знаем, что вы привезли повитуху во дворец хустисьи. Надеемся, вы не причинили ей зла.
– Это она причинила зло – вам, Ваше величество, – ответил Эймерик подобострастным тоном. А потом вкрадчиво добавил: – Она созналась во всем.
– Это невозможно! – резко прокричал король. Но сразу поняв, что выдал себя, постарался исправить положение; однако его напор ослаб. – Вам никто не давал права ее допрашивать.
Эймерик посмотрел королю прямо в глаза.
– Я инквизитор, Ваше величество, – твердо сказал он. – У меня есть право вести расследование так, как я считаю необходимым.
– Сегодня же мы направим послание в Авиньон, – снова поддавшись приступу гнева, заявил Педро IV. – С завтрашнего дня вы не будете инквизитором.
– Но пока еще я исполняю его обязанности, – Эймерик открыто бросал королю вызов. – Интересно, Ваше величество, как папа Климент отнесется к тому, что вы хотите сместить его слугу, занятого распутыванием самого чудовищного заговора против христианства в истории? – инквизитор заговорил тише. – Мне кажется, после отлучения вашего отца от церкви отношения между королевством Арагон и папой еще никогда не были так близки к разрыву.
Король понял намек на спор о правах на Сардинию с папой, молча занявшим сторону генуэзцев. И раскатисто захохотал.
– В политику решил вмешаться, монах?
– Так как я облечен властью великого инквизитора, я считаю себя вправе вмешиваться во все, что может помочь мне исполнять свои обязанности, – сдержанно ответил Эймерик. Потом, понимая, что король не позволит долго разговаривать с собой подобным образом, резко изменил тон голоса. – Ваше величество, разрешите быть откровенным. Я уже сказал вам о признании Элисен. Мне известно, что ваша дочь Мария не умерла. Что вы спрятали ее в гроте на озере Мируар под защитой Элисен и отца Арнау. Известно о ее врожденных способностях. Поверьте, я понимаю, что вы, как отец, не можете быть равнодушным. Но те, кто должен заботиться о вашей дочери, на самом деле используют Марию в своих целях, подрывая ее здоровье и оскверняя душу.
Первые мгновения Эймерику показалось, что сейчас король вызовет охрану. В таком случае ему ничего не оставалось бы, кроме как надеяться на заступничество хустисьи, если, конечно, оно могло бы спасти инквизитора от королевского гнева. Однако Педро, чья грудь еще минуту назад вздымалась от ярости, вдруг как-то разом растерял всю свою уверенность. В его дрогнувшем голосе послышалась бесконечная усталость.
– Вы знаете, сколько лет моей дочери?
– Нет, Ваше величество.
– Девять. Всего девять лет. А вы хотите причинить ей зло.
– Не я. Зло ей причиняют другие. Вы искренне доверились членам языческой секты, последователям низменного культа, которые… – Эймерик остановился. Ему показалось, что в глазах короля мелькнуло удивление. – Но, может быть, вам это не известно. Позволите изложить все по порядку?
Педро кивнул. Почти час Эймерик рассказывал ему обо всех подробностях дела, первых косвенных уликах, о допросе Терезы, взятии Арисы и признании Элисен. Спокойным голосом он описывал детали мозаики, которые ему удалось собрать воедино. А в конце рассказа вытащил из сумки «Епископский канон» и зачитал его целиком.
Король слушал молча, нахмурив лоб, скрестив руки.
– Кто еще знает эту историю? – спросил он, когда инквизитор закончил.
– Хустисья.
– Хустисья, – повторил Педро. Потом добавил – без гнева, а будто с горечью признавая очевидное: – В таком случае корона потеряна. Граф де Урреа воспользуется этим, чтобы снова натравить на нас дворян.
– Совсем не обязательно, – Эймерик сделал размашистый отрицательный жест. – Дайте мне двести солдат, которые будут только в моем подчинении. Я сегодня же поеду в Пьедру и разоблачу главного нечестивца. Корона не просто сохранит свой престиж, но и заслужит благодарность Церкви. – Эймерик заговорил тише. – Благодарность, которая может вылиться в подтверждение прав
