— Теперь совсем другое дело. Выпей капли и усни. Завтра будешь как новая. А я тоже пойду прилягу, как-то мне нехорошо. Зови, если что.
Керстин молчит и как-то странно смотрит на меня.
— Дай мне фотографию.
— Держи. Чего она тебя так зацепила? Тоже мне, архив…
— Ты не понимаешь.
— Где уж мне! Хотя, если ты еще помнишь, это мои, так сказать, семейные фото. Чего я в них не понимаю?
— Девушка, что справа…
— Ну, вижу, и что? Тоже мне, артефакт нашла.
— Это моя мама.
Если бы сейчас небо упало на землю, я бы, ей-богу, даже не заметила.
13
Мне приятно просыпаться в этой кровати. С тех самых пор, как мы вернулись в дом после смерти старухи Левин. А до того мы с тетей Розой жили в Бруклине, снимали там квартиру. О, тот район — просто сказка, рассказанная ночью.
Денег было мало, но небольшая квартирка, которую мы сняли, нас устраивала — мы были свободны. Правда, тетя Роза не нашла другой работы, кроме как уборщицей офисов. Но работа была ночная, и мы ее очень быстро вдвоем делали. Днем-то я продолжала ездить в школу Рузвельта — за нее было заплачено наперед. Только теперь я ездила на метро и была одна — по крайней мере, мне так казалось.
Бруклин — район особый, и ночью там лучше не ходить. Но напугали ежа голым задом! Я приехала из страны, где и днем-то ходить стремно — подростки, сбиваясь в микрорайонные банды, могли и убить чужака. Впрочем, здесь то же самое, но банды организовывались по признаку цветовой гаммы. Правда, никто не подозревал, что белая девочка в состоянии за себя постоять.
Это случилось в феврале, а февраль в Нью-Йорке такой же гадкий, как и в России. Холодно, ветер лезет под подол, лупит в лицо; снег колючий, капиталистический. А вот ниггер, который невесть откуда появился передо мной, вообще из разряда чудес природы. Ниггер в снегу — глупость какая-то.
— Давай сюда деньги, сучка.
Я молча заехала ему по голове сумкой с консервами, которые несла из супермаркета. Он пошатнулся, несколько запоздало закрылся рукой, и я ударила его каблуком в колено, а когда мерзавец упал, добавила ногой в пах и в морду. На душе сразу стало светло и спокойно.
— Плохая девочка! Шатается по улицам и неполиткорректно лупит несчастных угнетенных афроамериканцев. Где твоя толерантность, интернационалистка несчастная?
Гарольд. Я почти не вспоминала о нем.
— Что ты здесь делаешь?
— Просто проезжал мимо. Гляжу — ты.
А, понимаю, следил за мной. Все время, что мы тут, за нами кто-то следил — кто-то из них. Хорошо, что тетя Роза этого не знает.
— Так и поезжай дальше. Я тороплюсь, да и холодно мне стоять.
— Могу тебя подвезти.
— Перебьюсь.
— Конечно. Просто окажи мне любезность.
Насмешничать вздумал? Нет, непохоже. Поэтому все-таки сажусь в его машину. В салоне тепло, и я, поставив сумку на пол, пытаюсь отогреть руки. Недавно посеяла перчатки, а купить другие… Ничего, тетя Роза уже вяжет новые, а пока пальцы, ясен хрен, мерзнут.
Гарольд берет мои ладони в свои и дышит на них. Его дыхание такое горячее… Я не вспоминала о нем. Ну, почти не вспоминала.
— Вам надо вернуться к Софии Михайловне.
— Нет.
— Понимаю. — Его глаза так близко. — Упрямая девчонка, ты не умеешь прощать людям их ошибки! София была не права, когда так обращалась с тобой. Но она уже поняла свою ошибку и ужасно о ней сожалеет.
— Тебя послала старуха Левин?
— Да ты что! Если б узнала, что я приехал сюда и говорю тебе такое, точно бы меня в Гудзоне утопила, собственноручно. Просто я… привязан к ней. Хоть она, конечно, старая отрава, зато не скрывает своей вредности, а такое чего-то да стоит.
— Мне все это неинтересно.
— Вам надо к ней вернуться, она очень одинока. И любит Розу. Собственно, тебя тоже любит, просто поняла это слишком поздно. Неужели ты настолько упряма? Так нельзя.
— Да мне чихать. Я не хочу туда возвращаться.
— Неужели здесьтебе лучше?
— Лучше. Никто не приказывает мне идти к гостям, когда хочу играть в лото. Никто не лезет в мои дела. Никто не повышает голос на тетю Розу. Я делаю то, что считаю нужным, и не нуждаюсь в опеке вашей родни — по крайней мере, в такойопеке. Я до сих пор не еврейка и никогда ею не буду, а вам всем это тяжело дается. Но я — взрослый человек и сама знаю, что для меня лучше.
— Ты свою речь наизусть выучила?
— У меня достаточный словарный запас, чтобы не учить наизусть то, что собираюсь сказать. Ясно?
— Плохая девочка.
Он наклоняется ко мне, и я ощущаю его теплые поцелуи — и мне хочется, чтобы так было вечно. Но Гарольд не должен ничего понять.
— Вы с Розой всегда будете членами нашей семьи, нравится тебе это или нет. Как ты думаешь, отчего, живя в таком районе, ты сегодня впервые стала жертвой грабителя?
— Не стала.
— Да, ты права, я просто залюбовался. Но почему только сегодня? А я тебе скажу. Оттого, что…
— Не хочу ничего знать! Мне чихать на вашу семейную мафию, хотя я всегда считала, что есть только одна — коза ностра.
— Вот как? — Гарольд смеется. — Ты ошиблась. Ладно, давай оставим пока этот вопрос. Так вы не вернетесь?
— Нет.
— София выписала чек для университета — тебе надо учиться.
— Пусть его себе в задницу засунет, я получу стипендию.
— И открыла счет на твое имя, Тори. Ты подашь документы в Гарвард. Слышишь, детка? Гарвард! Вот как она оценила твои успехи и твой потенциал. София уверена, что тебя примут. Я тоже там учился. Ты — вторая из нашей семьи, кто будет учиться в Гарварде.
— Могу и не захотеть.
Конечно, я поеду в Гарвард, еще бы! Но намерена получить стипендию…
— Что ты от меня хочешь, Гарольд?
— О, много чего. Собственно, я хочу тебя — всю, до капли, маленькое чудовище. Но подожду. А вам придется вернуться.
— Нет.
— Господи, какая же ты упрямая! Из-за несчастных старых кукол ты ударила Софию в самое больное место. Она стала отчаянно одинокой, когда вы съехали.
— Вот именно.
И вовсе не из-за кукол. По крайней мере, не только из-за них. Просто здесь ко мне вернулось желание причинять людям боль — в ответ. Я знала, что старуха Левин нас любит — по-своему, как умеет, а потому наказала ее именно так, уехав из ее дома, оставив наедине с ее деньгами, темными делишками и толпой родственников, ожидающих наследства. Мы с тетей Розой были единственными, кто не ждал ее смерти, нам такое и в голову не приходило — а потому именно мы получили все до цента. Это была ее месть мне — чтобы меня мучила совесть. Но она меня совсем не мучила, потому что я ни в чем не была перед миссис Левин виновата. Нам пришлось вернуться в дом — через месяц после смерти старухи, и в тот самый вечер именно в этой кровати мы с Гарольдом впервые занимались любовью. Но это будет потом. А пока мы стояли на февральском ветру…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
