соседа. Еще у соседа. Потом за ним прибежали с другого конца поселка, куда ходить он не собирался, потому что колоть животин должен был там другой. Но другой заболел. Михаила везде угощали. Зная, чем это может закончиться, он показывал уровень.
— Чуть-чуть, не боле. Иначе рука окривеет.
И вот позади у Михаила двенадцать дворов. В распахнутом ватнике, галифе, широких кирзовых сапогах, щекастый и грузный, с навалившимся на ремень животом, ступает он серединой дороги. Шаг хотя и тяжелый, но твердый.
Полдень. Небо только что отряхнулось от облаков, и в глубине его, золотясь плавниками, купается солнце. На душе у Федотова словно бы вьется веселая птаха, позывая его к беспричинной улыбке.
Оказавшись без дела, Михаил смутился, не зная, куда теперь и пойти. Шел домой. А сейчас домой передумал. Потянуло встретиться с мужиками. С любыми. Кого он знал и не знал. С кем бы можно было разговориться.
Еще издали, у барака, где жила вербованная братва, он услышал веселый шумок. Подойдя поближе, среди молодых сезонников, одетых в новые ватники, кепочки и ботинки, приметил Володю Раскова, нежно-румяного, с тонкой шеей холостяка, который закончил нынче Лесной. Тем и пугал Федотова юный мастер, что был он чрезмерно наивен и доверялся каждому, кто находил к его сердцу подход. Начальство не углядело в парне тех притягательных качеств, что могли бы Раскова приблизить к нему, и держалось с ним на дистанции, какая всегда разделяет неопытных от бывалых. Володя же, как и любой неумелый работник нуждался в поддержке. Искал ее там и сям. И нашел. Нашел среди сезонных рабочих, чья дружба с Расковым была замешена на расчете. Этого Михаил и опасался, всегда боясь проникающих в душу людей, берущих оттуда самое дорогое, чтоб использовать с выгодой для себя.
Видя, что четверо работяг подались рысцой к магазину, а остальные с Расковым тронулись к двери барака, Михаил сорвал с головы лохматую кепку и сделал ею отчаянный круг:
— Володя! Ну-ко, сюда-а!
Компания обернулась, кто-то состроил ладонями птичку, взмахнул крылами, как бы пустив ее в сторону Михаила, да птаха к нему лететь отказалась, и все рассмеялись, а мастер, под одобрительный возглас сезонников, прокричал:
— После! Сейчас не могу! — И исчез в общежитии вместе со всеми.
Расстроился Михаил. Понял, что парня сейчас напоят. Федотов стоял шагах в двадцати от барака. Сезонники, видно, ввалились в одну из комнат, где затевалась гульба. Он их не видел, но мысленно был среди них, что-то доказывал им на правах справедливого мужика, который всех дальновиднее и мудрее, протягивал руку к Раскову, намереваясь его увести. Пожалуй, он так бы и сделал. Во всяком случае, он постарался бы вытащить мастера из барака и этим самым избавить его от корыстных дружков. Да тут до слуха его долетели нервные крики.
Федотов почувствовал: что-то стряслось. Он чертыхнулся и пошагал, сшибая носками сапог комья каменной грязи.
Навстречу попался завхоз Клеопатра, маленький мужичонка с уныло опущенной головой. Шел, подымая ноги так тяжело, точно они прилипали к дороге и он отдирал их с трудом.
— Чего это там? — спросил у него Федотов.
— Драчка, — ответил завхоз.
Федотов ускорил шаг. Да что-то кольнуло у голенища. Он наклонился и вынул из сапога закрытый чехлом длинный нож. «Где бы оставить?» — подумал и подошел к крыльцу щитового дома. В дверях его разглядел десятницу Веру. Перехватив встревоженный взгляд десятницы, Михаил догадливо ухмыльнулся:
— Не мужа ли потеряла?
Десятница показала за палисадник, где стоял нежилой пятистенок, глазевший разбитыми окнами на стадион.
— Его увел туда Коля Дьячков.
— Для чего?
— Для какого-то разговору…
Федотов понял, что дело худое. Положив нож на выступ крыльца, заторопился на голоса. Минута понадобилась ему, чтоб обогнуть забор вокруг нежилого дома, откуда был виден весь стадион.
Кучка зевак с папиросками наблюдала, желая понять: кто возьмет в стычке верх. Или Борис Кореводин, спортивно сложенный, в сером костюме шофер лесопункта, что доставляет в поселок орсовский груз. Или сын пилорамщика Колька Дьячков, сухощавенький, с блеклыми усиками парнишка, вооруженный кривым коромыслом, которым он махался так страшно, что нельзя к нему было в подойти.
— После нас в больнице не лечат! — орал Колька, стараясь достать коромыслом до упиравшегося спиной в железную штангу ворот Бориса, который, будто боксер на ринге, отскакивал от ударов и ждал момента, чтоб самому налететь на задиру. И он дождался. Кинувшись под коромысло, успел до удара сцепиться с Дьячковым и, сжав его голову сильным захватом, стал жестоко ее наклонять, выворачивая из шеи.
Федотов прошел сквозь толпу суетливых зевак, развалив их на две половины.
— Паленая кура, нешто я уговаривать буду? А ну разойдись, покуда не размахнулся!
Но драчуны не услышали: слишком были увлечены, и Федотов, вытянув руку, точно бревно, опустил ее с силой меж их плеч. Драчуны, разделенные толстой рукой, как границей, не сразу и поняли, что случилось, однако, увидев стоявшего между ними взопревшего Михаила, сообразили, что драку уже продолжать бесполезно.
Кто-то шутливо скомандовал:
— По домам!
И тут все увидели, как к плечу Бориса, неизвестно откуда взявшись, прибилась, взмахнув полами пальто, его молодая жена, уводя мужика с футбольного поля, а Кольку Дьячкова, кипевшего от нерастраченной мести, взял под опеку Федотов, облапив ручищей его мословатую спину, скривив на ней косыми морщинами пальтецо.
— С чего это вы сцепились-то, как петухи? — полюбопытствовал Михаил, ступая с Колькой к центру поселка, откуда летела сквозь визг и хохот песня неистовой Пугачевой.
— Он меня недоростышем обозвал, — ответил Дьячков.
— За что?
— За то, что я с его Верой разговорился.
Михаил не понял:
— Разговорился?
— Ну-у! Шел с ней вместе из магазина. То есть до дому ее провожал. Что ли, нельзя! Довел до калитки, а он тут и есть. Улыбается, ровно я глаз на нее положил, и спрашивает, как изверг:
— Понравилось?
— Понравилось,
