тобой мал-маля пообщаться.
Митя уныло вздыхает:
— Вас двое.
Шура глядит на дорогу, где постепенно мельчает уходящий от них девичий силуэт. Потом переводит глаза на Дьячкова.
— Говорить будешь с ним, — показывает на Кольку, — а я отойду или лучше совсем от вас отшвартую.
Дьячков захлопал ресницами, возмущаясь. Такого от Шуры не ожидал. Митя в два раза его тяжелее. Вон какие ручищи! Раз заденет по голове — всю жизнь ее будешь носить внаклонку.
Однако и Митя смущен не меньше, чем Колька, ибо Щуровский, сделав пяток шагов по дороге, вдруг оглянулся, давая ему совет:
— Будь поувертливей, Митя! Колюха — боксер! Не каждый умеет с ним долго держаться! Но ты здоровяк. Коль будешь стараться, то, может быть, перед ним и не лягешь!
Колюха, услышав такую легенду, сначала не понял, что это о нем. А когда домекнул, то почувствовал наглость и моментально повеселел. Однако Щуровский еще не закончил:
— Но самое главное, Митя: он зол на тебя! Потому как ты танцевал весь вечер с его налитухой, а напоследок еще ее и увел!
Лицо у Мити поехало вниз, удлиняясь и удлиняясь.
— Катю-то, что ли? — невнятно спросил.
— Екатерину! — Это сказал уже Колька. Крепко сказал, уверенно и нахально.
— Я, ребята, не знал, — Митя скис, наклонил кучерявую голову, глядя себе на ботинки.
Колька даже его пожалел.
— А живешь-то ты где?
Митя чутко насторожился:
— В Поповской.
— Это за пять километров?
— За пять.
И тут Дьячков, сочувствуя Мите, великодушно расправил грудь и спросил, изъявляя свою готовность:
— Проводить тебя?
— Нет, ребята! — Митя затряс руками и головой. — Я сам! — И шагнул с обочины за канаву.
— Не заблудишься? — уже в спину ему добавил Щуровский.
— Не-е! — ломая мерзлую лебеду, Митя рванул напрямую по пустырьку, за которым шагах в сорока проходила проселочная дорога.
Послушав треск удаляющихся шагов, Колька с Шурой пересмехнулись, сошлись друг с другом, взмахнули руками и, припечатав ладонь о ладонь, обмолвились между собою. Сначала Колька:
— Парень-то вроде хороший.
Однако Шура сказал о Мите чуть поточней:
— Под впечатлением силы хороший. Иначе был бы — худой. — И, поглядев на Дьячкова настойчивым взглядом, ткнул указательным пальцем: — Теперь догоняй!
Колька даже ослаб.
— Это кого?
— Катерину!
— Прямо сейчас?
— А когда!
Дьячков машинально толкнулся вперед и пошел по волокнам дорожной поземки, однако в ногах его резко застопорило, словно кто-то их не пускал, ломая походку с первого шага. И он побито остановился:
— После такого — да догонять?
— Боишься?
И что за привычка у этого Шуры всегда подзуживать там, где может случиться какая-нибудь заварушка. Нет, не боится Колька, скорее — стыдится.
Он как бы чуял границу, к которой сейчас подошел, с тревогой в душе ощущая, что в нем схлестнулись, встав друг на друга, с одной стороны, бессердечие и нахальство, с другой — благородство, порядочность, совесть и честь.
— Не смею, — сказал Дьячков, опуская глаза.
— Может, мне за тебя?
Что-то новое было в Шурином предложении.
— Это как?
Щуровский с готовностью пояснил:
— Чтоб о тебе назавтра договориться.
— О чем?
— О встрече! Или ты, может быть, уже передумал?
— Не передумал.
— Дак вот! За этим я и сгуляю.
Сердце у Кольки так и крутнулось. Возможно ли это? Да нет. Наверно, Щуровский смеется. А если он и всерьез, то едва ли чего из этого выйдет. И Колька сплюнул:
— Да брось.
Но Шура воскликнул, как одержимый:
— Попытка — не пытка! Надо дерзать! Считай, что тебе повезло! Сделаю, как сказал, если, конечно, не опоздаю…
Шура уже заскрипел ботинками по поземке, спина его стала сливаться с белесою мглой, когда Дьячков, охваченный ревностью и расстройством, взмахнул руками и нерешительно крикнул:
— Может, и мне с тобой?
— Нет! — обернулся Щуровский. — Такие дела обряжают один на один.
Нехотя, ощущая затылком повитый снежинками ветер, Колька пустился назад.
Митинский Мост засыпал. Редели огни. От ольхового перелеска по скупо приснеженным грядам текла слепая ноябрьская темнота.
Сам не зная зачем, Дьячков свернул в поперечный заулок, прошел параллельно двум огородам и оказался на берегу. Было здесь глухо и неприютно. Чернела внизу вода. Уснувшая медленная вода, недавно покрытая льдом, но теперь после трех теплых дней вновь свободная от него, вся в ожидании новой устойчивой стужи, которая в эту ночь, видимо, спустится к вялой Волошке и снова накроет ее серебрящимся льдом.
Домой Колька не торопился. Ждал возвращения Шуры. Что он ему принесет? Хорошую весть? Худую? Была половина первого ночи. Пора бы Шуре уже и вернуться. Однако дорога была совершенно безлюдной. Подождав еще с четверть часа, Колька досадливо встрепенулся. «Да он, поди, дома! Прохлопал ушами, покуда ходил на Волошку. Ну да и я, глухая тетеря. Жди вот теперь до утра».
Впрочем, ждать оставалось Кольке недолго. Ночь не в счет. Потому что он спал, не заметив, как пролетели ее часы. И утра бы чуть-чуть прихватил, так приятен был сон, да отец стащил с него одеяло, и Колька поднялся, не сразу смекая: куда и зачем ему надо спешить? Но минуту спустя обомлело моргнул, вспомнил все, что сегодня его ожидает, и резво бросился одеваться. А потом, торопливо позавтракав, так же резво сорвал с заборки фуфайку и шапку и, скрипя по напавшему за ночь снежку, пошел через двор и дорогу к дому напротив. Тут он счастливо остановился, встав ногой на ступеньку крыльца, чтоб, дождавшись Щуровского, вместе с ним пойти на уберег Волошки, где они расчищают участок
