для штабелей.
Дверь открылась, и в ней показался Щуровский.
— Ждешь? — Шура одет, как и Колька, в закоженевший от смол и масел поношенный ватник, шапку с матерчатым верхом и туго обнявшие ноги широкие кирзачи. Лицо у него припухшее, с синеватостью под глазами — спал, вероятно, тоже недолго. Но голос задорист и свеж.
— Слушай, Дьячок! — Выходя из калитки, Шура нездешним, страшно широким, прямо-таки генеральским жестом руки притянул к себе Кольку и, оглянувшись по сторонам, заговорил, как заговорщик: — Виделся! — И по-лешачьи отчаянно подмигнул. — Во так! А ты сомневался. Конечно, за одноразку многого не добьешься. Но главное сделано! Проявила к тебе интерес! Готова сегодня взглянуть на тебя. Так что, Колюха, давай! Подавай себя в форме!
«Врет или нет? — мучился Колька, не доверяя Щуровскому до конца. — Уж больно все по его рассказу гладко выходит. Как будто она поджидала Шуру нарочно, чтоб он позаботился обо мне?» Хотелось бы верить в то, что поведал ему Щуровский. Однако грыз червь сомнений. И Колька на всякий случай спросил:
— А где ты ее увидел?
Шуру вопрос врасплох не застал.
— Ждала. Не меня, конечно. Того! Ну, патлатого Митю. Я ей культурненько все объяснил. А потом спросил: может, ей этот Митя не безразличен? Так она мне ответила что? «Ничего, — говорит, — парнишка. Только мне он чего-то не очень». Тут я снова ей четкий вопрос: почему тогда он провожал? «Да никто, — отвечает, — никто, кроме Мити, меня на танцульках этих не заприметил. Каб заприметил, то всяко б ко мне подошел». Вот так-то, Колюха! А ты все стесняешься да боишься! С этими девками надо смелей! Крепость не крепость, бери ее с ходу!
Колька проникся доверием к Шуре. «Пожалуй, не врет». И вдруг встрепенулся, вспомнив, что Шура о самом-то главном ему ничего не сказал.
— Ну, а встречаться-то где? — осторожно напомнил. — Да и во сколько часов?
— О-о! — Щуровский хватил ладонью себя по шапке, чуть не сшибая ее с головы. — Извини! Упустил из виду! Столовая знаешь где?
— Ну, ты и спросишь.
— Дак там. Жди, когда закрывать ее станут. В это время она и выйдет…
Колька мотнул головой, рассеянно радуясь и смущаясь. Именно с этой минуты все, что было возле него и вокруг — Щуровский, дорога, разрытый ножами бульдозеров берег реки, пни, руки в брезентовых рукавицах, зацеплявшие эти пни многожильными чокерами, запах стылой земли, представлялись ему, как попутчики, что стукали с ним вместе к вечеру подпаленного легким морозцем ноябрьского дня, в котором он встретится с Катериной.
И вот он дождался. Восемь часов. Колька стоял у калитки напротив столовой в брезге лампочки под столбом.
Скрип распахнувшейся двери. Шаги. Сквозь погустевшие сумерки можно было заметить мохеровый шарфик, пальто, купол вязаной шапки. Она! Лицо ее разглядел он шагов с десяти. А шагов с пяти разглядел и глаза. Удлиненные, с низким навесом бровей, были глаза неподвижно-дремотны, казалось, они что-то силились вспомнить, жили вчерашним и сегодняшний день разглядеть не могли.
Она бы прошла, так Дьячкова и не заметив. Да он оттолкнулся спиной от столба. Катерина примедлила шаг.
— Значит, я вот пришел, — выдавил Колька.
— Что — пришел? — Она на секунду остановилась.
— Дак ведь пришел-то к тебе.
Она окинула парня чуть снисходительным, в то же время насмешливым взглядом, как бы давая ему понять, что она себя ставит очень высоко и по этой причине ей Колька не подойдет. «Мужского не вижу», — прочиталось еще ему в этом взгляде, и он покраснел, сгорая весь от стыда.
— Зря, — сказала она, будто щелкнув Кольку обидным щелчком по носу, и, грациозно качая плечами, двинулась по мосткам.
Колька горько вздохнул. Отошел от столба. И уставился взглядом в пространство двора, где темнел дровяник. За распахнутой дверью его, показалось ему, будто кто-то стоял, наблюдая за ним, чтоб потом растрезвонить о Колькиной встрече на весь поселок. Колька медленно поднял руку в перчатке, сжал ее с силой и глухо сказал:
— Только попробуй.
На другое утро он снова шел на работу с Шурой Щуровским. Тот сочувственно слушал его, а когда Дьячков замолчал, разрубил рукой воздух и набросился на него:
— Сам виноват! С девками надо не так! Они любят напор! Как пошел, как пошел! Где словами, а где и руками! Глядишь — уже и расслабла! Бери ее — ешь…
Чувствовал Колька, что он Катерине не пара. Забыть бы ему ее. Да не мог.
Вечером он опять ее дожидался. На этот раз невдали от барака, где Катерина жила, занимая одну из комнат с окном, выходившим на огород. Стоял он за толстой елкой, рядом с поленницей и готовился выйти, как только ее разглядит.
И вот она рядом. Скрипит под ногами снег. Все ближе и ближе. Мохеровый шарфик, пальто, оборка плескучего платья, сапожки. Пора выходить. Но решил подождать. И не вышел. Почувствовал: будет такой же опять разговор, как вчера. А такого ему не хотелось.
И на третий вечер он дожидался. И на четвертый. Вновь и вновь не решался выбраться из-за елки. Так и стоял, унимая ладонью сердце, расходившееся в груди.
И только в воскресный вечер ему улыбнулась возможность увидеться с девушкой с глазу на глаз. Накануне, в субботу, он встретился с нею около магазина. Поздоровался с ней. Она посмотрела на Кольку, как на случайного человека, кто однажды о чем-то с ней говорил, только ей вспоминать об этом неинтересно.
— Завтра к нам приезжают из города самодеятельные артисты, — сказал он, кивая в сторону клуба.
Она безучастно пожала плечами:
— И что же из этого?
— Будет концерт!
— Ты хочешь меня пригласить? — Она отпустила Кольке скупую-скупую улыбку. Даже и не улыбку, а слабую тень от нее.
— Хочу!
— А чего? Может быть, и приду.
Щеки у Кольки пыхнули, он заморгал и, волнуясь, сказал, словно бросился в прорубь:
