клубящейся массы на месте конной сшибки начинают выскакивать уцелевшие уланы. Выплюнув набившуюся в рот пыль, достаю командирский свисток и сигналю общий сбор. Бойцы подтягиваются ко мне. Черт, как мало их осталось! Всего около трех сотен, а в атаку со мной пошло больше пяти!
В среде татарской орды происходит какое-то оживление. Внезапно от общей массы отделяются и, наращивая скорость, устремляются к нам тысяч пять. Что-то в облике этих всадников кажется мне странным. Достаю бинокль и вглядываюсь повнимательней. Ну, так и есть! На всех воинах одинаковые посеребренные шлемы и кольчуги. Ханские гвардейцы! То-то мне все утро царапала глаза некая странность в противнике. Только сейчас, при виде гвардейцев до меня доходит, что над татарским войском развевается ханский бунчук. Значит, этой ордой командует кто-то из сыновей поверженного вчера Казы-Гирея.
Гвардейцы между тем всё приближаются. Теперь уже даже невооруженным взглядом видно, что у них соблюдается нечто вроде упорядоченного строя. Заряжай! — кричу я своим бойцам. Понимая, что игры кончились, достаю «Калашников» и открываю огонь по атакующим. Аккуратно веду стволом вдоль четкой линии первой шеренги. Автомат слегка вибрирует в моих руках, со сверхзвуковой скоростью отправляя в сторону татар тонкостенные пули, наполненные гель-взрывчаткой. Гвардейцы валятся десятками. Да, что там! Счет уже перевалил за сотню! Но остальных это не останавливает, они так и продолжают скакать вперед сквозь кровавые облачка, оставшиеся от убиенных товарищей. Что же это такое?! Создается впечатление, что в атаку идут боевые роботы!
Лихорадочно меняю магазин и снова жму на спусковой крючок. Расстояние сократилось до трехсот метров и длинные очереди из АК-104 производят эффект, близкий к действию косы на росистом лугу. Первая шеренга просто исчезает! Но татары упорно продолжают приближаться! Товсь! — ору я своим ребятам. Уланы вскидывают карабины. Пли!!! — грохает мощный залп. Ещё пара сотен гвардейцев падает под копыта скачущих во втором ряду, но движение не останавливается!
Эх, помирать, так с музыкой! За мной! — кричу я, шенкелями отправляя коня с места в галоп. Кавалеристы устремляются за мной. Сюда бы сейчас ветеранов из 1-го Ударного полка, а не мальчишек-улан! Третий магазин ложится в приемник автомата. Вести стрельбу на скаку не слишком удобно, но я всё-таки умудряюсь попадать. Хотя и понимаю, что это уже бесполезно. Уланы заученно дают два залпа из пистолетов, унеся ещё сотни полторы татарских жизней. Но гвардейцам это как слону дробина. Отряды с грохотом сшибаются, и начинается рукопашная.
Мне досталось сразу два противника. Оба усатые, но тот, что под правую руку немного помладше. Давно привыкли сражаться парой — нападают в хитрой аритмической манере. Клинки так и порхают перед моим лицом. Давненько мне не попадались такие опытные соперники! Да и я не лыком шит! Помогая корпусом коня, нарочито бессистемно кручусь, постоянно меняя темп. Секунд через тридцать в раскосых глазах молодого татарина мелькнуло удивление. Видимо так долго им никто не противостоял. Ну, что же! Я готов и дальше удивлять вас, господа! В рваном ритме применяю несколько приемов из арсенала самураев. Противникам такая техника незнакома и молодой на мгновение открывается. Кончик моей сабли мгновенно перечеркивает его горло. Тот, что постарше, увидев смерть напарника, бросается в самоубийственную атаку. Через пару секунд мой клинок, раздвигая звенья кольчуги, до половины входит в грудь татарина.
Быстро оглядываюсь по сторонам. Мои ребята погибают один за другим, силы слишком неравны! Я снова с храбростью отчаяния бросаюсь в гущу схватки. Ещё несколько врагов находят смерть от моей руки. На меня наваливаются со всех сторон. Татарские клинки всё чаще пробивают мою защиту. Я просто не успеваю заблокировать все. Доспехи пока держат, но это ненадолго. Чья-то сабля погружается в незакрытое бедро. Сапог моментально наполняется кровью. Коварный удар в спину! Я почти уклонился, но кончик лезвия всё-таки входит в поясницу. Удар наотмашь слева! Я едва успеваю прикрыть лицо рукой. Кривая сабля, проскользив по наручу, срезает кончик локтя. От острой боли я на мгновение выпадаю из действительности, чем тут же пользуются враги. Сразу два или три клинка поражают неприкрытые доспехами участки тела. Кровавый туман застилает мне глаза, и я падаю на истоптанную копытами землю.
6 ГЛАВА
Очнулся я от холода и боли от острого камушка, впившегося в левый бок. Попытался открыть глаза — тщетно. Складывалось впечатление, что их чем-то заклеили снаружи. Бросив, после нескольких неудачных попыток, бесполезную затею с глазами, я сосредоточился на других ощущениях. Открытия стали поступать одно за другим. По данным остальных органов чувств выходило, что я, совершенно голый, лежу в неудобной позе на боку. Подо мной какая-то мягкая, но очень вонючая ткань. Скорее всего войлочная попона. Руки связаны за спиной, ноги под коленями. Судя по холоду, сейчас ночь и лежу я под открытым небом. Шума битвы и стрельбы не слышно. Где-то в отдалении похрапывают и изредка ржут лошади. Метрах в десяти от меня негромко переговариваются по-татарски несколько человек. Я начинаю сосредоточенно вслушиваться.
Татарский язык я начал изучать всего полгода назад, когда мы приступили к строительству базы на берегу Черного моря. За такое короткое время особых успехов не добиться, но я научился довольно сносно говорить, а понимал на слух практически все. Очень помогала постоянная голосовая практика при допросах пленных. Так что теперь я даже сумел понять, что один из собеседников говорит с сильным акцентом, вероятнее всего — польским. Через несколько секунд этот человек громко ругнулся: «Пся крёв!», и у меня окончательно отпали сомнения в его национальности.
— Пся крёв! Мы положили четверть войска, а этим русским собакам всё-таки удалось добраться до своего города!
— Ничего страшного, — сказал обладатель хриплого голоса, — солдат у них всего несколько тысяч, остальные — рабы! На рассвете начнем штурм и сбросим неверных в море!
— Боюсь, что это будет не так просто, — возразил красивый густой баритон, — если мы не смогли растерзать их в голом поле, то штурм укреплений обойдется ещё дороже! Ты мне лучше скажи, Ворон, как вы умудрились просмотреть высадку русских? Ведь судя по оборонительным сооружениям, они здесь сидят уже довольно давно! Может быть даже несколько месяцев!
— Виноват, мой повелитель! — ответил хриплый. — Весной мне несколько раз докладывали, что посланные сюда разъезды исчезают, но я не придал этому особого значения!
Я начал догадываться о личностях собеседников. Красивый баритон принадлежал старшему сыну хана Корбан-Гирею, а хриплый голос — Ибрагим-мурзе, по кличке Ворон, командующему иррегулярным войском. Но вот кто третий? А разговор между тем перекинулся на меня. Голоса приблизились, теперь собеседники стояли прямо надо мной.
