Поглядев на градусник за окном (ночь всегда холодна перед рассветом), я спросил:
— А у тебя не было желания дальше писать прозу на немецком языке? Пусть не роман, а, может быть, рассказ, повесть. Не просто экспериментальный текст, не культурологическое эссе или упражнение — хотя упражнения иногда бывают самоценными — но, вообще обойдясь без переводчиков, писать художественную прозу.
— Я всегда завидовал музыкантам. У них есть язык всеобщего понимания. На Страшном суде никто не будет кричать по-русски, как нас будили в военных лагерях: «Ебаный в рот, подъем!» Или что-то такое по-арабски или по-чеченски. Там всех разбудят трубы. Звуки. И рассказывать о себе придется мыча или насвистывая. Бог ведь не обязан знать швейцарские диалекты или новорусскую феню. Писатель, даже еще ничего не написав, уже, как Лаокоон, скручен змеем языка. А так хочется освободиться!..
— Мы проездились по миру, нарушив завет Гоголя — проездится по России. Ты перестал удивляться? Я вот перестал, кажется, удивляться. Да и ездить стал мало.
— О, а я совершил, наконец, паломничество на Святую землю. Знаешь, что меня поразило? У тебя отнимают что-то очень важное, с чем ты прожил всю жизнь. Вот, например, представляешь себе реку Иордан. И что там когда-то свершилось. И как это изменило мир. История человечества пошла совсем другим путем. И жизнь каждого, и моя жизнь. А тут стоишь на берегу, а это — что-то вроде Клязьмы. И кто-то сидит с удочкой. И стрекозы. А с другой стороны, все это тебе дает еще больше, чем отбирает. Вдруг понимаешь: та, моя, Клязьма — и есть Иордан. Святая земля может оказаться в любом месте. Я когда-то именно там в первый раз почувствовал, что Бог — есть. В такие моменты и оказываешься на Святой земле.
— А ты стал более религиозным? Забегая вперёд, я скажу про себя — со временем я всё больше понимаю разговоры о религии русских писателей, к которым я раньше относился с некоторой долей снисходительности. Вся эта мучительная неуверенность, метания… И тут я понимаю, что всё это для меня тоже свойственно — при всей разнице масштаба Толстого, скажем, и меня, при разнице того жизненного уклада и нынешнего.
— Мы выросли в закупоренном пространстве, и если в такой ситуации и было какое-то преимущество, то вот это: было ясно, что Бог подальше от власти и поближе к церкви. Не было выбора ни власти, ни конфессии. А теперь живу в мире, где все возможные и невозможные религии свободно конкурируют друг с другом, и в конце концов не понимаешь, зачем вообще куда-то идти: в православный или католический храм, в мечеть, в синагогу. Там больше людей, чем Бога. Человек кроит религии под себя, а Богу в них тесно. Есть известный сюжет о том, как царь Давид приказал засыпать пруд, потому что лягушки мешали ему своим кваканьем сочинять псалмы. Но псалмы больше не сочинялись. Тогда он понял, что лягушки делали тоже самое, только по-своему, как могли: пели хвалу Богу за то, что Он создал этот мир. «Так пусть всякая тварь хвалит Создателя, как умеет». Вот я такая Божья тварь, которая не умеет ни петь, ни рисовать, только научили когда-то грамоте, словам. Между мной и Богом нет людей, только слова.
Извините, если кого обидел.
29 сентября 2005
История про премиальный градусник, к облегчению многих — последняя
…И вот утром неизвестного года мы стояли на улице. Лето кончилось, и надо было расставаться.
Поэтому тогда, на промозглой Тверской я вынул из кармана маленький футляр.
Это бы подарок — род литературной премии, превратившейся в масонский знак. Я подарил Шишкину маленький градусник с немецкими надписями на шкале, в чёрном футляре, похожем на скрипичный.
Это был особый градусник, что привезли из Австрии не знающей ещё аншлюса, привезли с горного курорта неподалёку от швейцарской границы. Там в 1936 году умирал один мой родственник, и вот родственника привезли, уже упакованного в погребальный фаянс. Кроме урны, альпийская добыча составляла пару чемоданов и пучок медицинских безделиц — включая этот градусник..
Тайная масонская ртуть литературы жила в нём, и футляр был вроде футляра с мастерком, приготовленным для тайного обряда.
Шишкин попрощался и пошёл, унося подаренный градусник, отдаляясь от меня по улице в западном направлении, а значит — ближе к своему Цюриху. Мы все были немножко герои Достоевского, и не добиваясь гражданства, чувствовали в паспортах незримую печать кантона Ури.
Извините, если кого обидел.
29 сентября 2005
История про Быстернака (I)
Принялся читать книгу Быкова про Пастернака из серии "Жизнь замечательных людей".
Извините, если кого обидел.
01 октября 2005
История про Быстернака (II)
В общем, всякому понятно, что "Пастернак" — программная книга.
Это способ говорить о поэзии, о времени и о себе.
Пастернак, как и все русские поэты XX века никем, от филолога-исследователя до простого читателя не может восприниматься отдельно от времени. Сталин и Хрущев болтаются на ногах у поэзии, как чугунные шары на ноге у каторжника. То есть, "назначения" и "снятия" поэтов, аресты и тюрьмы — всё это как обязательный корпус сносок в академическом издании.
Вот что пишет Быков:
"Каждый биограф Пастернака задается вопросом: почему его все-таки не репрессировали?
На этот вопрос есть множество рациональных ответов и один иррациональный, но, кажется, единственно верный. Рациональные мы уже разбирали, и все они не универсальны: Сталин губил людей куда более популярных и несравненно более лояльных, чем Пастернак. И более смелых. И никак не менее талантливых. Не говоря уж о том, что евреев, выбравших ассимиляцию, «попутчиков», воевавших с РАППом, и литературных знаменитостей, олицетворявших для заграницы советский либерализм и культурный ренессанс, среди арестованных тоже было довольно.
Заболоцкий был похож на провинциального бухгалтера, Мандельштам суетливостью напоминал еврейского портного. Пастернак был похож на поэта — слишком похож, как и Ахматова; этим, и только этим, можно объяснить их неприкосновенность. Обоих травили, у Ахматовой погубили двух мужей и едва не погубили сына; но взять их не смогли — потому что в крови у всех без исключения людей живет первобытный трепет перед жрецом; а у архаичных натур этот рудимент еще сильнее. Через это переступить не мог никто — даже Хрущев, которому вообще-то не было свойственно уважение к печатному слову. Травить — да, но уничтожать — нет. Даже Мандельштама Сталин предполагал вначале «изолировать, но сохранить».
Возможно, Пастернака спасло то, что
