опись России, где придуманные документы мешаются с подлинными, судьбы героев наслаиваются друг на друга, сами герои суетятся и сталкиваются, подлинная биография автора наезжает на вымышленную. Где девятнадцатый век мешается с двадцатым.
Суть романа — в многоголосии, сказал бы «в полифонии», если бы не было занято это слово. Миша чрезвычайно хороший стилист, потому что каждый отрывок его текста — не обрывок, а голос, голос со своей громкостью, тембром, интонациями.
Один из сотни персонажей, человек с нерусской фамилией Мотте изучает каких-то самоедов. Будто прошлый век на дворе. Самоеды не просвещены, жизнь скучна как цвет брёвен. Он покидает её, едет на поезде и въезжает в век двадцатый, потому что его бьют какие-то люди в камуфляже, бросают в кутузку. Поезда уже не ходят. «Одни говорили, что где — то под Томском авария, другие шептали, что это бастующие шахтеры перекрыли движение, третьи вздыхали, что немцы разбомбили пути, четвертые уверяли, что какой — то батька Михась грабит эшелоны».
Человек с нерусской фамилией Мотте выходит на площадь перед вокзалом, спрашивает:
— Как пройти к Нилу?
Ему отвечают, не удивляясь, машут рукой куда — то в сторону трамвайных путей. Он идёт по трамвайным путям, а в рельсах бегут ручейки. «С деревьев капало в лужи. В мокром асфальте плыли вверх ногами дома и заборы, валетом отразился безногий. Выглянуло солнце, от машин, с крыш и капотов, валил пар. Потом рельсы, вспыхнув, свернули, и он пошел мимо строительного котлована, наполовину затопленного. В воде, желтой от глины, плавали доски и арбузные корки. Оттуда уже открылся Нил.
Мимо проплыл в папирусной барке Ра, Мотте приветливо помахал ему рукой. Ра кивнул в ответ.
И тогда сказал Господь Мотте:
— Пойди к царю египетскому и предупреди, если не отпустит добром, то воскишит река жабами, и они выйдут, и войдут в дом его, и в спальню его, и в печь его, и в квашню его.
Так Мотте и сделал, но царь египетский даже слушать его не стал, мол, какие еще жабы.
И тогда вышли жабы и покрыли землю египетскую до самого Чемульпо…
И ожесточил царь египетский сердце свое пуще прежнего и стал мучить народ дальше без конца.
И тогда возроптал Мотте на Господа:
— Но как же так?
«И Господь, — допечатывала второпях ремингтонистка, — развёл руками».
Эту историю автор умещает на нескольких страницах — страница из русской классики, кусок гражданской войны, не поймёшь, прошлый или нынешней, и притчу абсурда.
Это опись русской культуры, подчинённая оптике зарубежной подзорной трубы, свёрнутой из швейцарского вида на жительство. Вместо линз в этой трубе капнуты слёзы — с одной стороны от радости, с другой — от горя.
Мы идём в молчании. Будто штурмуем чужую турецкую крепость по пятому или шестому разу.
Кричим внутри. Будто солдаты невидимой войны.
За людей бормочут рукописи.
В конце романа хоронят отца героя. Люди застревают в лифте по пути на поминки, пьют потом водку — весело и страшно. Я знаю об этой истории больше подробностей, чем написано в романе — и не ужасаюсь. Мы тут живём, привыкли. Человек умер. А потом рождается у него, у мёртвого внук — в стерильной заграничной клинике. Где вежливо и чудесно. Здесь — смерть, там жизнь — но одно не отменяет другого.
В каком порядке эти слова не напиши.
Извините, если кого обидел.
27 сентября 2005
История про швейцарский протокол
Самая странная литературная премия страны — «Национальный бестселлер». Странная она потому, что непонятно её название: книги, которые разлетаются как пирожки, обычно никакой премии не заслуживают. А те, что дышат, по выражению Мандельштама, ворованным воздухом литературы, бестселлерами становятся редко.
Между тем «Венерин волос» — совсем не филологический роман для узкого круга, не унылое чтение «высокой литературы», похожей на свернувшееся молоко. Оно могло бы — при всей их несхожести — стать не менее известным, чем книги Павича. Этот текст с большим внутренним напряжением и перепадом темпов начинается с протокола. Допрашивают людей, которые решили остаться в Швейцарии: вопрос-ответ. Зачем приехали? За хлебом. Умереть спокойно. Преследовался властями, КГБ установило слежку. От царя-Ирода бежим. Но вот голос, будто свыше, снова требует: опишите кратко причины, по которым Вы просите о предоставлении убежища. И некто, вместо жалоб и стенаний, бесстрастно отвечает: «Был в Мунтянской православной земле воевода по имени Дракула. Однажды турецкий паша…».
В романе Шишкина рассказаны сотни историй — он похож на нестройное бормотание хора, который вместо единой песни начинает на разные голоса рассказывать о своей жизни. Солист жалуется на родителей, третий в пятом ряду читает стихи.
Все эти истории потом смыкаются и сочетаются, будто дирижер зорко следит за каждым хористом. Монологи русского переводчика, работающего в швейцарской иммиграционной службе, перемежаются вымышленными дневниками реально жившей — и прожившей в буквальном смысле целый век — певицы Изабеллы Юрьевой. Героиня пишет изо дня в день — вот четырнадцатый год, сентябрь, понедельник: «Сегодня мне приснился кошмарный сон! Стыдно писать. Я летала по коридору нашей гимназии — почему-то голая». И сюда же вплетается история про великого персидского царя Кира, рассказанная Ксенофонтом в его "Анабасисе".
А вот русский толмач на чужой земле, женщина-чужестранка, родные и родственники, друзья, сын — все стоят, взявшись за руки, и проговаривают свою жизнь. Толмач бежит по миру, стелется за ним шлейф языков, а встанет он посреди чужого города и видит знакомую травку между камней — папоротник именем "Венерин волос" или адиантум. И снова у него в голове русский строй мысли, которая если только и записывается, то кириллицей. Недаром герой одержим поисками могилы одного из создателей азбуки, именно эта идея и руководит его странствиями.
Говорят, что роман Шишкина — сложное чтение. Дело в другом — это чтение плотное, как городская застройка внутри Садового кольца, плотное, как тропический лес, плотное, как река времени. Роман оброс игрой слов, воспоминаниями, знаками, что понятны одному поколению и недоступны другим, сюжетами мировой литературы, что известны каждому. Он похож на участок джунглей, где проросло всё, что можно — трава забвения, мох воспоминаний и огромные стволы воспоминаний о мировых катаклизмах. Плотность этого леса чрезвычайно высока, в нём одно цепляется за другое, соединяется в единый организм.
Иногда он сбивается на стихотворение в прозе, которое бормочет будто бы одержимый: «Человек есть хамелеон: живущий с мусульманами — мусульманин, с волками — волк. Русские не едят голубей, потому что Дух Святой являлся в виде голубя. Жалоба из
