class="p1">
Дубельт. Так. Еще, Иван Варфоломеевич?
Богомазов. Воронцовский бал. (Подает бумагу.)
Дубельт. Благодарю вас.
Богомазов. Леонтий Васильевич, надобно на хромого Петьку внимание обратить. Ведь это что несет, сил человеческих нету! Холопами всех так и чешет! Вторую ногу ему переломить мало… Говорит, что от святого мученика происходит.
Дубельт. Дойдет очередь и до мучеников.
Богомазов. Честь имею кланяться, ваше превосходительство.
Дубельт. Чрезвычайные услуги оказываете, Иван Варфоломеевич. Я буду иметь удовольствие о вас графу доложить.
Богомазов. Леонтий Васильевич, душевно тронут. Исполняю свой долг.
Дубельт. Понимаю, понимаю. Деньжонок не надобно ли, Иван Варфоломеевич?
Богомазов. Да рубликов двести не мешало бы.
Дубельт. А я вам триста выпишу для ровного счета, тридцать червонцев. Скажите, пожалуйста, Василию Максимовичу.
Богомазов кланяется, выходит. Дубельт один, читает бумаги, принесенные Богомазовым.
«Буря мглою небо кроет… вихри снежные крутя…» (Слышит что-то, глядит в окно, поправляет эполеты.)
Дверь открывается, появляется жандарм Пономарев. Вслед за ним входит Николай I в кирасирской каске и шинели, а за Николаем — Бенкендорф.
Николай I. Здравствуй.
Дубельт. Здравия желаю, ваше императорское величество. В штабе корпуса жандармов, ваше императорское величество, все обстоит в добром порядке.
Николай I. Проезжал с графом, вижу, у тебя огонек. Занимаешься? Не помешал ли я?
Дубельт. Пономарев, шинель!
Пономарев принимает шинели Николая I и Бенкендорфа, выходит.
Николай I (садясь). Садись, граф. Садись, Леонтий Васильевич.
Дубельт. Слушаю, ваше величество.
Николай I. Над чем работаешь?
Дубельт. Стихи читаю, ваше величество. Собирался докладывать его сиятельству.
Николай I. А ты докладывай, я не буду мешать. (Берет какую-то книгу, рассматривает.)
Дубельт. Вот, ваше сиятельство, бездельники в списках распространяют пушкинское стихотворение по поводу брюлловского распятия. Помните, вы изволили приказать поставить к картине караул?.. К сожалению, в отрывках. (Читает.)
Но у подножия теперь креста честного,
Как будто у крыльца правителя градского,
Мы зрим поставленных на место жен святых
В ружье и кивере двух грозных часовых.
К чему, скажите мне, хранительная стража?
Или распятие казенная поклажа,
И вы боитеся воров или мышей?..
Здесь пропуск.
Иль опасаетесь, чтоб чернь не оскорбила
Того, чья казнь весь род Адамов искупила,
И, чтоб не потеснить гуляющих господ,
Пускать не велено сюда простой народ?
Бенкендорф. Как это озаглавлено?
Дубельт. «Мирская власть».
Николай I. Этот человек способен на все, исключая добра. Ни благоговения к божеству, ни любви к отечеству. Ах, Жуковский! Все заступается… И как поворачивается у него язык… Семью жалко, жену жалко, хорошая женщина… Продолжай, Леонтий Васильевич.
Дубельт. Кроме сего, у студента Андрея Ситникова при обыске найдено краткое стихотворение, в копии также, подписано: «А. Пушкин».
Бенкендорф. Прочитайте, пожалуйста.
Дубельт. Осмелюсь доложить, ваше сиятельство, неудобное.
Николай I (перелистывая книгу). Прочитай.
Дубельт (читает).
В России нет закона,
Есть столб, и на столбе корона.
Николай I. Это он?
Дубельт. В копии подписано: «А. Пушкин».
Бенкендорф. Отменно любопытно то, что кто бы ни писал подобные гнусности, а ведь припишут господину Пушкину. Уж такова персона.
Николай I. Ты прав. (Дубельту.) Расследуйте.
Бенкендорф. Есть что-нибудь срочное?
Дубельт. Как же, ваше сиятельство. Не позднее послезавтрашнего дня я ожидаю в столице дуэль.
Бенкендорф. Между кем и кем?
Дубельт. Между двора его величества камер-юнкером Александром Сергеевичем Пушкиным и поручиком кавалергардского полка бароном Егором Осиповичем Геккереном-Дантес. Имею копию черновика оскорбительного письма Пушкина к барону Геккерену-отцу.
Николай I. Прочитай письмо.
Дубельт (читает). «…подобно старой развратнице, вы подстерегали мою жену, чтобы говорить ей о любви вашего незаконнорожденного сына… И когда, больной позорною болезнью, он оставался дома, вы говорили…» Пропуск. «…не желаю, чтобы жена моя продолжала слушать ваши родительские увещания…» Пропуск. «…ваш сын осмеливался разговаривать с ней, так как он подлец и шалопай. Имею честь быть…»
Николай I. Он дурно кончит. Я говорю тебе, Александр Христофорович, он дурно кончит. Теперь я это вижу.
Бенкендорф. Он бретер, ваше величество.
Николай I. Верно ли, что Геккерен нашептывал Пушкиной?
Дубельт (глянув в бумагу). Верно, ваше величество. Вчера на балу у Воронцовой.
Николай I. Посланник!.. Прости, Александр Христофорович, что такую обузу тебе навязал. Истинное мучение.
Бенкендорф. Таков мой долг, ваше величество.
Николай I. Позорной жизни человек. Ничем и никогда не смоет перед потомками с себя сих пятен. Но время отомстит ему за эти стихи, за то, что талант обратил не на прославление, а на поругание национальной чести. И умрет он не по-христиански… Поступить с дуэлянтами по закону. (Встает.) Спокойной ночи. Не провожай меня, Леонтий Васильевич. Засиделся я, пора спать. (Выходит в сопровождении Бенкендорфа.)
Через некоторое время Бенкендорф возвращается.
Бенкендорф. Хорошее сердце у императора.
Дубельт. Золотое сердце.
Пауза.
Бенкендорф. Так как же быть с дуэлью?
Дубельт. Это как прикажете, ваше сиятельство.
Пауза.
Бенкендорф. Извольте послать на место дуэли с тем, чтобы взяли их с пистолетами и под суд. Примите во внимание, место могут изменить.
Дубельт. Понимаю, ваше сиятельство.
Пауза.
Бенкендорф. Дантес каков стрелок?
Дубельт. Туз — десять шагов.
Пауза.
Бенкендорф. Императора жаль.
Дубельт. Еще бы.
Пауза.
Бенкендорф (вставая). Примите меры, Леонтий Васильевич, чтобы люди не ошиблись, а то поедут не туда…
Дубельт. Слушаю, ваше сиятельство.
Бенкендорф. Покойной ночи, Леонтий Васильевич. (Выходит.)
Дубельт (один). «Буря мглою небо кроет… вихри снежные крутя…» Не туда! Тебе хорошо говорить… «Буря мглою небо кроет…» Не туда… (Звонит.)
Дверь приоткрывается.
Ротмистра Ракеева ко мне.
Темно.
Занавес
Действие третье
Квартира Геккерена. Ковры, картины, коллекция оружия. Геккерен сидит и слушает музыкальную шкатулку. Входит Дантес.
Дантес. Добрый день, отец.
Геккерен. А, мой дорогой мальчик, здравствуй. Ну иди сюда, садись. Я давно тебя не видел и соскучился. Отчего у тебя недовольное лицо? Откройся мне. Своим молчанием ты причиняешь мне боль.
Дантес. J’étais très fatigué ces jours-ci…[726] У меня сплин. Вот уже третий день метель. Мне представляется, что ежели бы я прожил здесь сто лет, я бы все равно не привык к такому климату. Летит снег, и все белое.
Геккерен. Ты хандришь. А это дурно!
Дантес. Снег, снег, снег… Что за тоска! Так и кажется, что на улицах появятся волки.
Геккерен. А я привык за эти четырнадцать лет. Il n’y a pas d’autre endroit au monde, qui me donne, comme Petersbourg, le sentiment d’être à la maison[727]. Когда мне становится скучно, я запираюсь от людей, я
