больше. Оденусь сейчас и выйду на улицу. Мне тяжело… я не могу здесь больше оставаться.
Жуковский. Не поддавайтесь этому голосу, это темный голос, Александра Николаевна. Разве можно ее бросить? Ее надобно жалеть, ее люди загрызут теперь.
Гончарова. Да что вы меня мучаете?
Жуковский. Я вам не велю, идите, идите туда.
Гончарова уходит.
Что ты наделал?.. (Прислушивается к хору.) Да, земля и пепел… (Садится, вынимает записную книжку, берет перо с фортепиано, записывает что-то.) «…не сиял острый ум…» (Сочиняет, бормочет.) «…в этот миг предстояло как будто какое виденье… и спросить мне хотелось, что видишь?..»
Дубельт входит.
Дубельт. Здравствуйте, Василий Андреевич.
Жуковский. Здравствуйте, генерал.
Дубельт. Вы собираетесь запечатывать кабинет?
Жуковский. Да.
Дубельт. Я попрошу вас повременить, я войду в кабинет, а потом мы приложим и печать корпуса жандармов.
Жуковский. Как, генерал? Государю было угодно на меня возложить опечатание и разбор бумаг… Я не понимаю… Я должен разбирать бумаги один… Помилуйте, зачем же другая печать?
Дубельт. А разве вам неприятно, Василий Андреевич, ежели печать корпуса жандармов станет рядом с вашей печатью?
Жуковский. Помилуйте, но…
Дубельт. Бумаги должны быть представлены на прочтение графу Бенкендорфу.
Жуковский. Как? Но там же письма частных лиц! Помилуйте, ведь меня могут назвать доносчиком! Вы посягаете на единственно ценное, что имею, на доброе имя мое… Я доложу государю императору.
Дубельт. Вы изволите полагать, что корпус жандармов может действовать вопреки повелению государя императора? Вы полагаете, что вас осмелятся назвать доносчиком? Ах, Василий Андреевич!.. Неужели вы думаете, что правительство может принять такую меру с целью вредить кому-нибудь? Не для вреда это предпринимается, Василий Андреевич. Не будемте терять времени.
Жуковский. Повинуюсь.
Дубельт с канделябром входит в кабинет, потом возвращается, предлагает сургуч Жуковскому. Жуковский прикладывает печать. С улицы донесся звон стекла и шум.
Дубельт (тихо). Эй!
Портьера внутренних дверей отодвигается, и появляется Битков.
Ты кто таков, любезный?
Битков. Я часовой мастер, ваше превосходительство.
Дубельт. Сбегай, друг, на улицу, узнай, что там случилось.
Битков. Слушаю. (Скрывается.)
Дубельт начинает запечатывать дверь кабинета.
Жуковский. Кто мог ожидать, чтобы смерть его вызвала такие толпы… всенародная печаль… Я полагаю, тысяч десять перебывало сегодня здесь.
Дубельт. По донесениям с пикетов, сегодня здесь перебывало сорок семь тысяч человек.
Пауза.
Битков (входит). Там, ваше превосходительство, двое каких-то закричали, что иностранные лекаря нарочно залечили господина Пушкина, а тут доктор выходил, — какой-то швырнул кирпичом, фонарь разбил.
Дубельт. Ага.
Битков скрывается.
Ах, чернь, чернь…
Хор за дверями вдруг послышался громче. Дубельт подходит к дверям во внутренние комнаты.
Пожалуйте, господа.
Внутренние двери открываются, и из них выходят один за другим в шинелях, с головными уборами в руках десять жандармских офицеров.
К выносу, господа, прошу. Ротмистр Ракеев, потрудитесь руководить выносом. А вас, полковник, прошу остаться здесь. Примите меры, чтобы всякая помощь была оказана госпоже Пушкиной своевременно и незамедлительно.
Офицеры вслед за Ракеевым начинают выходить в столовую, кроме одного, который возвращается во внутренние комнаты.
А вы, Василий Андреевич? Останетесь с Натальей Николаевной, не правда ли? Страдалица нуждается в утешении…
Жуковский. Нет, я хочу нести его. (Уходит.)
Дубельт один. Поправляет эполеты и аксельбанты, идет к дверям столовой. Темно. Ночь на Мойке. Скупой и тревожный свет фонарей. Окна квартиры Пушкина за занавесами налиты светом. Подворотня. У подворотни — тише, а кругом гудит и волнуется толпа. Полиция сдерживает толпу. Внезапно появляется группа студентов, пытается пробиться к подворотне.
Квартальный. Нельзя, господа студенты! Назад! Доступа нету!
Возгласы в группе студентов: «Что такое? Почему русские не могут поклониться праху своего поэта?»
Назад! Иваненко, сдерживай их! Не приказано! Не приказано пускать студентов!
Внезапно из группы студентов выделяется один и поднимается на фонарь.
Студент. Сограждане, слушайте! (Достает листок, заглядывает в него.) Не вынесла душа поэта позора мелочных обид!..
Гул в толпе стихает. Полиция от удивления застыла.
Восстал он против мнений света… Один, как прежде, и убит!
В группе студентов крикнули: «Шапки долой!»
Квартальный. Господин! Что это вы делаете?
Студент. Убит! К чему теперь рыданья, похвал и слез ненужный хор… и жалкий лепет…
Полицейский засвистел.
Квартальный. Снимайте его с фонаря!
В толпе смятение. Женский голос в толпе: «Убили!..»
Студент. Не вы ль сперва так долго гнали…
Свист. Полиция бросается к фонарю. Толпа загудела. Крик в толпе: «Беги!»
Квартальный. Чего глядите? Бери его!
Студент. Угас, как светоч, дивный гений!..
Слова студента тонут в гуле толпы.
Его убийца хладнокровно навел удар… Спасенья нет!.. (Скрывается.)
Квартальный. Держи его!
Полиция бросается вслед за студентом. Окна квартиры Пушкина начинают гаснуть. В то же время на другой фонарь поднимается офицер в армейской форме.
Офицер. Сограждане! То, что мы слышали сейчас, правда! Пушкин умышленно и обдуманно убит! И этим омерзительным убийством оскорблен весь народ!
Квартальный. Замолчать!..
Офицер. Гибель великого гражданина свершилась потому, что в стране неограниченная власть вручена недостойным лицам, кои обращаются с народом, как с невольниками!..
Полиция засвистела пронзительно во всех концах. В подворотне возник Ракеев.
Ракеев. Э-ге-ге… Арестовать!
Появились жандармы. Офицер исчезает в толпе. В тот же момент послышался топот лошадей. Крик в толпе: «Затопчут!..» Толпа шарахнулась, взревела.
Тесните толпу!
Пространство перед подворотней очистилось. Окна квартиры Пушкина угасли, а подворотня начала наливаться светом. Стихло. И тут из подворотни потекло тихое, печальное пение, показались первые жандармские офицеры, показались первые свечи. Темно. Пение постепенно переходит в свист вьюги.
Ночь. Глухая почтовая станция. Свеча. Огонь в печке. Смотрительша припала к окошку, что-то пытается рассмотреть в метели. За окошком мелькнул свет фонарей, послышались глухие голоса. Первым входит станционный смотритель с фонарем и пропускает вперед себя Ракеева и Александра Тургенева. Смотрительша кланяется.
Ракеев. Есть кто на станции?
Тургенев бросается к огню, греет руки.
Смотритель. Никого нету, ваше высокоблагородие, никого.
Ракеев. А это кто?
Смотритель. Жена моя, супруга, ваше высокоблагородие.
Тургенев. Что это, чай?.. Налейте мне, ради бога, стакан.
Ракеев. И мне стакан, только поскорее. Через час дашь лошадей, под возок тройку и под… это… пару.
Тургенев, обжигаясь, пьет чай.
Смотритель. Тройку-то ведь, ваше…
Ракеев. Через час дашь тройку. (Берет стакан, пьет.)
Смотритель. Слушаю, слушаю.
Ракеев. Мы на час приляжем. Ровно через час… часы-то есть у тебя? Через
