Сначала второй день сражения не принес неожиданностей. Как и предрекал Слудиг, это была кровавая работа: грудь в грудь, меч к мечу. Когда солнце немного поднялось над горизонтом, лед уже покраснел, а там, где битва на время затихала, вороны приступали к своей страшной трапезе.
Уцелевшие в этой битве потом дадут ей много названий. Для Джошуа и его окружения она будет осадой Сесуадры. Для эркинландских отрядов Фенгбальда она назовется боем в долине Стефлода, для тритингских наемников — Битвой Скалы. Но большинство вспомнивших этот день — а никто не сможет вспомнить его без содрогания — назовут его Битвой на стеклянном озере.
Все утро битва переливалась взад и вперед по ледяному рву Сесуадры, временное преимущество получала то одна, то другая сторона. Сначала Эркингарды, помня о своем вчерашнем позоре, начали такую сильную атаку, что не сумевшие устоять защитники Сесуадры были отброшены к собственным баррикадам. Они были бы побеждены, если бы вперед не выехал Джошуа на огненном Виньяфоде с отрядом тритингов Хотвига. Это вызвало замешательство в рядах эркинландеров, и они не сумели воспользоваться своим преимуществом. Стрелы, старательно собранные Фреозелем и другими защитниками, целыми роями летели со склонов горы, и наряженные в зеленую форму гвардейцы вынуждены были отступить, выжидая, покуда у осажденных кончится запас метательных снарядов. Герцог Фенгбальд в развевающемся красном плаще ездил по чистому отрезку льда в середине озера, размахивал мечом и жестикулировал.
Его войска предприняли новую атаку, но на этот раз защитники были готовы к ней, и волна верховых эркинландеров разбилась о бревенчатую баррикаду. Небольшой отряд, неожиданно спустившийся с горы, прорвал зеленую линию и глубоко врезался в войско Фенгбальда. Они не были достаточно сильны, чтобы расколоть отряды герцога, иначе битва могла бы пойти совсем по-другому, но после того, как отряд отступил, понеся большие потери, стало ясно, что у фермеров Деорнота тоже поприбавилось решительности. Они поняли, что сражаются с гвардейцами на равных, и не собирались отдавать свой дом мечам короля, не спросив за это кровавой цены.
Солнце достигло вершин деревьев, его лучи только начали освещать противоположную сторону долины. Лед снова покрывала густая пелена тумана. В мглистой дымке бой становился все отчаяннее, потому что люди сражались не только друг с другом, но и с предательским льдом. Обе стороны, казалось, решили покончить с этим до наступления ночи; вопрос, кто кого, должен был быть решен раз и навсегда. Судя по количеству неподвижных фигур, распростертых на льду, почти не оставалось сомнений, что к полудню останется немного защитников Сесуадры, которые будут присутствовать при окончательном разрешении этой проблемы.
В течение первого часа после восхода солнца Саймон забыл о Камарисе, о Престере Джоне и даже об Узирисе Эйдоне. Он чувствовал себя кораблем, захваченным яростным штормом, но волны, грозившие утопить его, имели человеческие лица и сжимали в руках острые клинки. Сегодня уже не было смысла держать троллей в резерве. Джошуа понимал, что Фенгбальд будет просто бросать свои отряды на защитников Сесуадры до тех пор, пока они не будут повержены. В сегодняшнем сражении не было ни порядка, ни дисциплины — только оборванные знамена да отдаленные звуки рога напоминали о присутствии каких-то военачальников. Армии сходились в яростном бою, вцепляясь друг в друга, как утопающие, потом снова расходились, чтобы отдохнуть перед следующей волной, оставляя на затянутом туманом льду тела сотен погибших. Когда атака эркингардов прижала защитников к баррикаде, Саймон увидел тролля-пастуха Сненека, которого копье противника выбило из седла и пригвоздило к бревенчатой стене. Хотя тролль, безусловно, был уже мертв или умирал, закованный в латы гвардеец выдернул свое копье и снова ударил сползавшее по стене тело. Разъяренный Саймон пришпорил Домой, проведя ее через брешь в людской свалке, и со всей силой, на которую был способен, ударил гвардейца мечом, чуть не отрубив ему голову. Человек упал на лед, кровь фонтаном била из раны. Саймон нагнулся, схватился одной рукой за кожаную куртку Сненека и поднял его с земли, почти не почувствовав веса. Голова тролля безжизненно болталась, невидящие глаза были широко раскрыты. Саймон прижал к себе маленькое коренастое тело, не обращая внимания на текущую в седло кровь.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
Некоторое время спустя он обнаружил себя на краю битвы. Тело Сненека исчезло; Саймон не знал, положил ли он его куда-нибудь или просто уронил; он не помнил ничего, кроме удивленного, испуганного лица мертвого тролля. На губах маленького человека пенилась кровь.
Саймон обнаружил, что ненавидеть легче, не думая. Когда лица врагов были только бледными пятнами в шлемах, а их разинутые рты — страшными черными дырами, не трудно было молотить мечом, стараясь отделить от тел вопящие головы и колющие руки, пытаясь скорее умертвить ненавистную тварь. Он также понял, что если не бояться умереть — а сейчас он не боялся, ему казалось, что весь страх сгорел в пожаре ненависти, — уцелеть тоже легче. Люди, которых он атаковал, обученные солдаты, возможно ветераны, казалось, пугались прямых нападений Саймона. Он бил и бил, и каждый новый удар был не слабее, а сильнее предыдущего. Когда они поднимали свое оружие, чтобы защититься, он ударял по запястьям и кистям рук. Если они откидывались назад, пытаясь обманом вывести его из равновесия, он направлял Домой им в бок, выбивая из седла, как когда-то Рубен Медведь бил по раскаленному металлу в кузницах Хейхолта. Саймон обнаружил, что рано или поздно в их глазах появлялся испуг, и они отступали, но Саймон продолжал рубить, колоть и бить до тех пор, пока противники не убегали или не падали.
Кровь лилась повсюду, кровавый туман стоял в воздухе. Лошади падали в конвульсиях и отчаянно били копытами. Битва грохотала так, что шум ее практически не был слышен. Пробиваясь через кровавую бойню, Саймон чувствовал, что руки его становятся железными, жесткими, как клинок, который он держит; теперь у него была не лошадь, а четыре сильные ноги, которые несут его туда, куда ему нужно попасть. Он был весь в крови, частично и собственной, но не чувствовал ничего, кроме огня ненависти в груди и судорожной потребности убивать тварей, пришедших отнять у него его новый дом и убить его друзей.
Саймон не знал этого, но лицо его под шлемом было мокрым от слез.
Казалась, что отдернули занавеску, впуская свет в темную комнату животной ярости Саймона. Он остановился близко к середине озера, и кто-то звал его по имени:
— Саймон! — Голос был очень высоким, но странным. Несколько мгновений юноша не мог понять, где находится, и тогда голос позвал снова: — Саймон!
Он посмотрел вниз, думая, что обладатель голоса стоит там, но пехотинец, съежившийся на льду, уже никого позвать не мог. Оцепенение Саймона немного рассеялось. Лежавший был одет в зеленую форму эркингарда. Саймон отвернулся, не желая смотреть на его дряблое лицо.
— Саймон, иди! — Это была Ситки, сопровождаемая двумя верховыми троллями.
Поворачивая Домой, чтобы встретить их, Саймон не мог не заглянуть в желтые глаза верховых баранов. Что они думают обо всем этом? Что вообще животные могут думать о таком ужасе?
— Ситки? — Он моргнул. — Что?..
— Иди, иди быстро. — Она показала копьем куда-то в сторону баррикад. Битва кипела повсюду, и, хотя Саймон вглядывался изо всех сил, он понимал, что нужно было зрение Ярнауги, чтобы различить что-нибудь в этом хаосе.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
— Что там?
— Помоги другу! Твоему крухоку. Иди!
Саймон ударил каблуками по ребрам Домой и, когда тролли аккуратно развернули своих баранов, последовал за ними. Домой несколько раз споткнулась, пробираясь вслед за троллями по скользкой поверхности озера. Саймон видел, что лошадь устала, ужасно устала. Он должен был остановиться и дать ей воды, а потом спать… спать… В голове у него стучало, а правая рука чувствовала себя так, будто по ней колотили дубинами.
