Но вот она замерла, а когда вода на миг стала неподвижной у ее ног, склонилась, чтобы взглянуть на свое отражение, колыхавшееся от каждой волны, убегавшей в море. Было затишье и почти полное безветрие. Но корабли Отира прошли уже полпути к Дублину.
Она, выжимая подол, села на трон из скалы и, глядя на море, ждала, не проявляя ни нетерпения, ни сомнения. Однажды на этом самом месте она показалась им одинокой и покинутой, но даже тогда это была иллюзия. Теперь же она казалась безмятежной хозяйкой всего, что ее окружало, дорогим другом моря и неба. Солнечный шар клонился к западу, позолотив лицо и фигуру девушки.
Внезапно откуда-то с севера вынырнула маленькая ладья, вытянутая и темная. Она ждала часа заката где-то у побережья, спрятавшись в укромном месте. Кадфаэль, внимательно следивший, решил, что тут не было заранее назначенной встречи. У них не было времени, чтобы обменяться хотя бы словом, когда ее похитили. Была только внутренняя убежденность, что ладья придет сюда, а она будет здесь ждать. Они были совершенно уверены друг в друге. Как только Хелед отдышалась и приняла факт своего внезапного похищения, она не стала противиться ходу событий, зная, чем они должны закончиться. А зачем же иначе ей было так безмятежно коротать время, гася подозрения, и даже скрепя сердце ублажать Йеуана аб Ифора? В конце концов дочь каноника Мейриона знала, чего она хочет, и безжалостно шла к своей цели, так как ни один мужчина из ее окружения пальцем не пошевелил, чтобы помочь ей.
Маленькая и неправдоподобная ладья Туркайлля устремилась к берегу. Она на минуту замерла, как парящая птица, и Туркайлль, прыгнув за борт, по пояс в воде побрел к скале. Малиновый закат окрасил его льняные волосы в золотисто-красный цвет. А Хелед, в свою очередь, поднялась и вошла в море. Отлив потянул ее за собой, и юбки ее поплыли. Туркайлль устремился ей навстречу и, подхватив на руки, прижал к сердцу. Двое монахов на скале не увидели ничего, что могло бы их удивить; издалека донесся смех. Похоже, ни Хелед, ни Туркайлль никогда и не сомневались в этом неизбежном конце.
Повернувшись к скале спиной, Туркайлль с Хелед на руках побрел к своей ладье, и сверкающие фонтаны брызг играли радугами вокруг него. Он легко поднял девушку на борт, а затем впрыгнул сам. А она сразу же повернулась к нему и обняла. И тогда они услышали ее смех, переливчатый и самозабвенный, как песня птицы, чистый и звонкий, словно колокольный перезвон.
Гребцы взмахнули одновременно веслами, и ладья понеслась к проходу между песчаными отмелями, уже начинавшими обнажать свою золотистую поверхность. Ладья становилась все меньше и уже походила на листок, уносимый течением туда, в Ирландию, в Дублин, принадлежащий датским королям и беспокойным мореплавателям. И Туркайлль увозил с собой подругу, достойную его, и какое удивительное потомство должно было у них появиться! Оно обязательно покорит этот беспокойный океан.
Канонику Мейриону больше не надо было беспокоиться, что его дочь появится и подмочит его репутацию, скомпрометировав в глазах епископа. Возможно, он любил ее, и желал добра, и от всей души хотел, чтобы счастье улыбнулось ей, но где-нибудь вдали, и чтобы она не мозолила ему глаза. Наблюдая за этим великолепным отъездом, Кадфаэль подумал, что теперь ему не стоит беспокоиться о счастье дочери. Она получила то, чего хотела, — мужчину, которого сама выбрала. Она осталась верна себе, разумно это или нет по меркам ее отца. У нее были другие мерки, и врядли она будет сожалеть о содеянном.
Маленькая черная точка была еле видна в сверкающем море.
— Они уплыли, — сказал брат Марк и повернулся с улыбкой к Кадфаэлю. — И нам тоже пора в путь.
Казалось, они отсутствовали целую вечность, а на самом деле не более десяти дней. И не исключено, что аббат Радульфус и епископ де Клинтон, судя по результатам, сочтут эти дни не потраченными впустую. Даже епископ Жильбер мог быть в высшей степени удовлетворен, поскольку его способный и энергичный каноник останется при нем, а неудобная дочь Мейриона отправилась за море, и скандальный брак последнего будет предан забвению. Все прочие остались довольны, что обошлось без кровопролития и удалось уладить дело мирным путем. Самое главное теперь вернуться к обыденной жизни с ее повседневными заботами, позабыв о старых обидах и вражде, которые постепенно канут в прошлое. Да, Овейн отойдет душой, и Кадваладру после испытательного срока все вернут. Однако же не все восстановится. Гвион, который по всем меркам остался в проигрыше, будет подобающим образом похоронен, однако господин, который так горько разочаровал его, не особенно оценит его верность. Кюхелин останется в Гуинедде и со временем несомненно будет рад, что ему не пришлось убивать собственными руками, мстя за Анаравда. Принцы же, которые поручают другим выполнить за себя самую неприятную работу, обычно избегают всяческих судов, за исключением последнего Суда.
А Йеуану аб Ифору просто придется смириться с тем, что образ Хелед оказался обманчиво покорным — Хелед никогда не смогла бы такой стать. Он едва перемолвился с девушкой парой слов и очень мало ее видел, так что сердце его вряд ли разбилось, однако самолюбие могло пострадать. Ну ничего, в Англси есть много привлекательных женщин, которые утешат его, если он только соизволит оглядеться вокруг себя.
А она… Она получила то, что хотела, и была там, где хотела, а не там, куда другие сочли для себя удобным ее поместить. Услышав об этом, Овейн от души посмеялся, хотя и делал серьезное лицо в присутствии Йеуана. И был еще один человек, в Эбере, который сказал последнее слово в истории Хелед.
Этим человеком был каноник Мейрион, и последнее слово он сказал, выслушав рассказ о выборе дочери. Глубоко и облегченно вздохнув по поводу того, что дочь наконец-то в безопасности — или по поводу собственного избавления? — он изрек:
— Ну, ну! Между нами море. — Действительно, это стало облегчением для них обоих. И продолжил, сплетая и расплетая длинные пальцы: — Я никогда больше ее не увижу! — В этих словах было и горе, и удовлетворение. Впрочем, Кадфаэль никогда не был до конца уверен относительно каноника Мейриона.
Они подошли к границе графства ранним вечером второго дня и решили поступить по принципу «семь бед, один ответ», а потому свернули, чтобы переночевать в Мэзбери у Хью. Лошади будут благодарны за отдых, а Хью рад будет из первых рук услышать о событиях в Гуинедде и о том, как нормандский епископ уживается со своей валлийской паствой. К тому же приятно было провести несколько мирных часов в обществе Элин и Жиля, в уютном семейном доме, тем более восхитительном, что сами они отказались от этих земных благ да и от всего мира за пределами аббатства.
Кадфаэль неосмотрительно обронил какую-то фразу в этом духе, сидя у очага с Жилем на коленях. И Хью посмеялся над ним.
— Это ты-то отказался от мира? Да ведь ты только что вернулся из увеселительной прогулки на самый западный край Уэльса! Если им удастся удержать тебя в аббатстве больше двух месяцев даже после подобных приключений, это будет чудом. Я видел, каким беспокойным ты становишься через неделю строгого соблюдения обрядов. Порой мне кажется, что в один прекрасный день ты, отправившись в часовню святого Жиля, окажешься в Иерусалиме.
— О нет, только не это! — с безмятежной уверенностью возразил Кадфаэль. — И правда, иногда мои ноги тоскуют по дороге. — Он заглянул поглубже в себя, в тот уголок души, где хранились воспоминания о прошлом, которое хотя и согревало, но повториться все же не могло, да и не нужно это было. — И знаешь ли, друг мой, — с довольным видом продолжил брат Кадфаэль, — уж если говорить о дорогах, то дорога домой ничуть не хуже всех остальных дорог!
