«Так, я в подклет…» – заявляет Гяур утром, в самые ответственные считанные минутки, когда все втиснулись в каморку и ждут отмашки. По сути, кости бросаются между ним и мной, или между нами троими, включая либо Лену, либо Станислава. Старшие смотрители постоянно оказываются на подменах – они сменяют по полчаса сначала человека внизу, потом наверху. Анфиса с Сашей неразлучно оккупируют нижний этаж.
Обычно заправляет всем Анфиса. Как ни странно, её все слушают. «Разбирайтесь сами!» – кидает кости она уже как собакам, всячески улыбаясь и по-купечески охорашиваясь пред зеркалом. Мы должны разобраться, кто пойдёт на второй этаж в главную церковь охранять лестницу, а кому достанется более щадящий пост, тоже на втором этаже, на выходе из храма.
Ответив пару раз Гяуру – как вы поняли, не особо форсировано, я понимал, что отвечаю больше для себя, что сарказм, ирония, интеллект тут не помогут. Тут нужно терпение или смирение, или пофигизм… или наглость. Стас, как и я, обычно молчал до последнего. Между собой нам с ним, однако, порой тяжеловато было выяснить. Лена всё же косила на то, что она девушка. А Гяур, когда дежурила Анфиса, поступал как нормальный такой пацан: я застолбил, а вы как хотите. Застолбил ладно, но назавтра, через день или два, по идее, очередь должна продвинуться… Анфисе, видимо (и иногда прямо видимо!), доставляло удовольствие некое попустительство несправедливости – она даже сама ради этого от подклета отказывалась.
Ну, наверх, так наверх, в центр, так в центр. Куда уж лучше логика. По крайней мере, мужская, философская. Можно ещё аскетизма добавить (ведь там действительно понимаешь поговорку «жара костей не ломит»!), тоже с его вполне правильной мудростью: не знаешь, где обретёшь, а где потеряешь. (Тем более, что и за примером не требовалось никуда идти: устроилась привратницей некая пенсионерка беспокойная, и чуть не в первый день на неё сверху обрушился крест – массивный, железный, где-то прямо над главным входом висел, никто его не замечал, «разве что при ремонте арбайтеры сдвинули» – полсекунды, и пробило бы череп. Привратники на этом месте целыми днями толкутся! Да и на каждого мог бы слететь в любой момент. Воистину, св. Василий, наверное, отвёл. Бабка поняла правильно – тут же забрала документы и исчезла.) Не знаю, чему точно следовал Стас… да мне, честно говоря, тоже не до него было…
Здесь я вынужден всё же раскрыть свои личные обстоятельства и интимные подробности. Уже упоминал про удалённые на одной ноге варикозные вены – слава Богу, всё быстро зажило, но из-за неправильного образа жизни (типа многочасового сидения за компом, курения и пьянства, постоянного недосыпания и бессонницы – спутников, как положено, привычного писательства) опять начались, выражаясь языком докторов, болезненные ощущения. Вскоре я понял, что ежедневно отстаивать по несколько часов в метро, отсиживать в автобусе (сколько я их отсидел!) стало очень проблематично, что сидеть за компом я уже не могу вовсе – болят вены. То же, я вспомнил, говорили и врачи: ходить и лежать можно, а сидеть и стоять – нежелательно. А нынче практически любая работа, как вы знаете, состоит из стояния в метро, потом целый день высиживания за компом, потом вновь стояния, потом сидения дома… потом… На открытом воздухе (свежим уж точно нельзя назвать) в будние дни и пятнадцати минут не набирается!
С детства обвыкнув к писменничеству и дурацким размышлениям на сон грядущий, я не могу уснуть рано (а то и вообще), из-за чего каждое утро я чувствую себя только хуже. Ночью же мозговое и эмоциональное возбуждение таково, что даже если я целый день носился, всё равно усталость не берёт верх. Плюс элементарно начинает болеть нога. А для ноги, опять же вспомним врачей, наиболее вредоносно именно недосыпание. И всё закольцовывается… Понимаю, что виноват сам, но выскочить из такого «колеса сансары» я, хоть и пытался, не мог… И три дежурства подряд на ногах (надо всё же в основном стоять у лестницы; да если и сидеть, всё равно) тоже не прибавляли мне бодрости. А на подушке, как ни настраивайся, как ни пытайся молиться, только закроешь глаза – глумливая рожа Гяура Кяфирова или Биссектриса, рассекающая своим вонючим спреем подступающий сон надвое… Плевать мне на них, подумаешь, и повернёшься на другой бок… я и не таких… Только вроде начинаешь засыпать… как опять… Вскакиваешь, идёшь на кухню курить, выжрать корвалолу или вина. Есть думы и поглобальней, но даже их разъедает эта пакость!.. Днём всё чинно, всё обуздано, всё привычно, ничего почитай что и нет, а ночью подсознание начинает свою игру… из его подземной необъятной грибницы прорастают грибы – мухоморы воображенья… поганки и пенициллинники эмоций… Они же грехи – суемудрие, чревоугодие, тщеславие, тоже как бы прорастающие нитями грибниц в тело…
Короче говоря, когда прямо на каменной лестнице у выхода хлопнулась от какого-то припадка тучная американка, все засуетились, а меня гоняли «Алексей, туда, Алексей, сюда…» (наши «скорые» – это ещё отдельная тема!), я молился лишь об одном: как бы не треснуться о камень рядом. Иногда утром такая была тяжесть в теле, что за возможность посидеть на втором на выходе уж кого, а Гяурчика – всегда как огурчика! – я готов был пристрелить. Резкая боль возникла уже в метро, теперь ещё пять с половиной часов отстоять, каждую минуту обивая язык благопристойно-внушительным «Excuse me…», когда зубы отплясывают краковяк, а руки-ноги пытаются им вторить, в промежутках наслаждаясь гяурско-анфисским изысканным бахвальством и не зная, куда сесть и здесь – как представишь это всё в перспективе…
Но что делать – только глуповато улыбаешься, взлетаешь по лестнице вверх… Куранты совсем рядом бьют десять (или девять), включаешь свет, лампады, складываешь одеяло, подтаскиваешь обогреватели, ищешь штепсель… Вот уже 10:01… 10:02… Градусник… 29… днём будет 27… Господи, прошу тебя, помози!..
В первый час посетителей почти нет, а потом вваливаются целые группы. Наших ведут наши экскурсоводы… Непременно хоть один-два человечка в день умудрятся проскочить вниз, иным всё же и разрешаешь («Я там маму забыл, потерялся» и т. д.), и тут как назло – экскурсовод, директриса, Биссектриса, Лана-Дана или бабка: «Почему у вас люди по лестнице спускаются?!» – всем подотчётен. Иностранцев целыми группами – например, человек по 50, а то и 80 китайцев каких-нибудь, тайцев черняво-некрасивых (увы!) или десятка два отборных французских университетских дивчин – ведут какие-то гиды, набирающие их на площади. Причём гиды эти есть вроде как лицензионные, поприличнее, а есть такие заведомо ползучие, что не устаёшь поражаться как знанию английского (даже смех разбирает), так и тому, что на нём несётся – «Чи бачишь, вин виндоу? – це ж зе Ленин’с хаус, мав-зоо-лэй, як эт у ацтекив, окей?» – не иначе как выходцы из Гяуров Кяфировых.
Я же просто часовой. Выйти можно, войти нельзя. Тут можно турникет простой поставить (или хотя бы таблички повнятнее повесить!), но тогда «часовые родины» не нужны!
– And where’s the exit? – иногда спрашивают, продолжая диалог.
– Please, go strait till the window and there downstairs, – поясняю я негромко, с лёгким жестом посиневшей рукой, переминаясь с ноги на ногу…
Ко мне настороженно присматриваются издалека музыканты – это их охотничья вотчина, даже что-то непонятное бегло тараторить про no entrance, как я понял, – исключительно их прерогатива (наши в основном орут с места «Стоп! Сори!» и показывают скрещенные руки, а потом орут «Ноу!», а коли стоят у лестницы, иногда рука как раз срабатывает как костыли в метро – внезапно и неотвратимо, после чего палец с наманикюренным ногтем по-учительски долбит по табличке: «No entrance! No!»). Это специальный местный хор, под названием «Дорон» (греч. «Дар») – те, кого я поначалу принял за добровольцев.
Сначала у них был руководитель – толстоватый усатый добряк, старший из всех по возрасту и, по-видимому, сведущий в духовной музыке. Но тогда они больше пели, а дисков продавали мало и по низкой цене. И вот на моих глазах из рядов хоровых соратников выделился молодой, но лысый представитель неизвестной мне национальности с лицом турчана-головореза, всегда одетый в костюм, а поверху него в ту самую блестючую курточку, плюс начищенные востроносые ботиночки. Как его зовут, я тоже так и не узнал – коллеги и наши отчего-то не любили называть по имени.
Я удивился, когда Гуля, самая добродушная из старших, выступила в гримёрке: «Армяшка этот раздражает безумно – встанет прямо к тебе задом, и надрывается так, что только вонь нюхать успевай!» Я подумал, что она, наверное, просто не в духе и сильно утрирует. Вообще надо сказать, что «Гяур Кяфиров», например, по законам русского добродушия и мегаполисного наплевательскго мультикультурализма произносилось без какой-либо зазубринки – абсолютно так же, как «Алексей Долгов». Но потом я, так сказать, познакомился с московской четвёркой и её новым лидером настолько, что…
