Все это, конечно, было прекрасно, только офицеру, спешно пытающемуся отыскать какое-нибудь жилье, чтобы иметь возможность видеться с любимой девушкой, было досадно наблюдать, как сносят один за другим вполне пригодные для жилья дома, как беспредельно расширяют бульвары и прорезают, точно сыр проволокой, весь город проспектами. Пьер дал Луизе понять, какие чувства к ней испытывает, и если он еще не говорил ей о своей любви, так только потому, что дожидался подходящего момента, чтобы завоевать ее окончательно. Пока он смело может ее провожать, ужинать с ней, танцевать, посещать места развлечений, закусывать за небольшими столиками под навесами, расположенными в кафе-шантанах на Елисейских полях, иногда — петь с ней, иногда — просто разговаривать, держась за руки. Не успели еще снова прийти холода, как они опять стали ездить в экипажах мягкими осенними вечерами через Булонский лес, который император отдал Парижу в подарок, намереваясь превратить его в огромный парк. Пьер думал порой, что лето пятьдесят третьего года навсегда останется в памяти Луизы как время безоблачного счастья, которое она буквально источала из себя, как будто это был ее собственный неповторимый аромат. Он не сомневался, что она все больше и больше влюбляется в него, как и он в нее, поэтому предвкушение победы, когда она окончательно запутается в его сетях, добавляло перчику каждой такой прогулке с ней.
Он случайно узнал про квартиру в здании, которое решили сохранить из-за его архитектурной ценности, и, осмотрев ее, убедился, что она достаточно просторна и вполне ему подходит. Нанять квалифицированных рабочих, которые бы здесь все переделали и перекрасили, было непросто, все они трудились день и ночь на работах, ведущихся под руководством барона Османа, но тысячи других толпами прибывали из провинций, чтобы подзаработать, и Пьер нашел строителей. Когда все было почти закончено, он отправил к себе в замок людей, чтобы они привезли оттуда кое-какую изящную мебель, принадлежавшую ему лично. Он не стал ничего рассказывать Луизе о своем приобретении, но поскольку дом, в котором она снимала квартиру, был в списке зданий, предназначенных под снос, он поступает весьма дальновидно; когда придет черед и ее жилья, ей будет куда переехать.
Жизнь еще никогда так его не радовала. На службе в Тюильри скучать не приходилось, и зачастую он чрезвычайно приятно проводил там время. Император и императрица полагали, что их двор должен стремиться к возрождению былого величия Франции. Поэтому придворные балы в Тюильри, на которые приглашались тысячи людей, равно как банкеты, приемы и прочие знаменательные события, стали считаться самыми блистательными в Европе, способными затмить даже петербургский двор. Императрица, осознавая свое физическое совершенство, каким наградила ее природа, стала неизменно окружать себя красивыми женщинами, каждая из которых подчеркивала ее собственную красоту и красоту остальных. Когда она шла в окружении своих приближенных, это было неописуемым зрелищем. Не случайно один греческий дипломат сказал как-то, что они похожи на сошедших с Олимпа богинь, спустившихся к нам на своих огромных развевающихся юбках, как на разноцветных облаках.
Некоторые из знакомых офицеров Пьера стали заключать пари, утверждая, что они приведут в Тюильри спутницу, способную затмить собой любую из фрейлин императрицы. Спорящие пытались перещеголять друг друга и приглашали в Париж из провинции своих сестер и самых красивых их подруг, чтобы те появились, в сопровождении молодого офицера, на каком-нибудь императорском празднике. Жюри состояло из полудюжины женатых офицеров, которые могли приходить на праздники только со своими супругами, и на беспристрастность их вердикта можно было положиться. Когда один бал за другим не выявлял победителей, ставки возрастали до многих тысяч франков, пока, наконец, кто-нибудь не срывал куш, и тогда все начиналось сначала.
Пьер начал подумывать о том, чтобы привести с собой Луизу и сделать ставку на нее. Многие из тех, кто посещал придворные балы, не имели какого-либо существенного веса в обществе и приглашались только потому, что император стремился продемонстрировать блеск своего двора, Пьер знал, что ему не составит труда включить ее в список гостей. Чем больше он об этом думал, тем сильнее становилась его уверенность, что в этом есть смысл. Но как подарить Луизе подходящее для этого случая платье? Он не раз имел возможность убедиться в ее независимости и не сомневался, что она отвергнет подобное экстравагантное подношение с его стороны. В конце концов он придумал способ разрешить и эту трудность, заручившись помощью одной дамы, которая всегда готова оказать ему любую услугу. Она была одного с Луизой роста и сложения, и после того, как они провели пару часов на ее шелковых простынях, он во всех подробностях изложил ей свой план.
— Но я не шью платья у Гажелена, — сердито возразила дама, лежа на обшитых кружевом подушках. — Меня обслуживают Пальмир или Камилла.
— Какое это имеет значение? Ты ведь все равно не будешь его носить. Ну, скажи, что ты выполнишь мою просьбу, Элен.
Она посмотрела на него из-под загнутых ресниц.
— Я ведь только этим и занимаюсь, плут ты этакий. — И ее надушенные руки обвили его, как две бледные змеи.
Когда Элен Вальмон появилась на пороге ателье, Уорт сразу же понял, что она куртизанка. Это была стройная женщина с кошачьими скулами, лет двадцати с небольшим, с выкрашенными в золотисто-рыжий цвет волосами, которые императрица, сама того не подозревая, ввела в моду благодаря своим собственным натуральным локонам. Нравственность клиенток Гажелена и Обиге — не его забота, но Уорт считал, что эти женщины сейчас, в эпоху новых экстравагантных настроений, стали представлять угрозу для многих браков. Они начали создавать свой собственный полусвет на задворках общества, который становился пугающе навязчивым и энергичным.
Уорт и его владения произвели на Элен сильное впечатление. Она слышала, что «Мезон Гажелен» значительно расширил свое ателье, но и не подозревала, что его залы гораздо больше, чем у других портных, даже у тех портних, что кичились покровительством императрицы. Она села на предложенный ей стул и откинулась на спинку, глядя на мадам Уорт, которая демонстрировала перед ней самые красивые платья, какие она когда-либо видела. Она решительно не знала, какое выбрать, пусть даже и не для себя, но в конце концов остановилась на платье с глубоким декольте в шелковом корсаже, переходившем в украшенную кистями длинную баску поверх пышной тюлевой юбки, усеянной золотыми блестками.
— Оно должно быть пшенично-желтого цвета, тюль — чуть посветлее. — Она, правда, не одевалась в такие цвета, по Пьер сказал ей, что волосы у Луизы черные как вороново крыло и что иногда она надевает желтую шелковую шаль, которая смотрится на ней бесподобно.
