Двор находился в Павловске. В послеобеденное время устраивались кавалькады; великие княжны правили своими лошадьми очень изящно и с большою ловкостью. Императрица, которой верховая езда была предписана врачами, ездила по-мужски и только шагом. Лето было лучше, чем обыкновенно. Я помещался в уединенном доме, в конце павловского парка, у опушки леса; там я жил более обособленно и чувствовал большую склонность посвящать день каким-нибудь полезным занятиям. Вдруг, однажды утром, я получил письмо от графа Растопчина, в котором он сообщил мне, что я назначен послом от русского двора при короле Сардинии и должен немедленно приехать в Петербург, чтобы получить там инструкции и через неделю выехать в Италию. Это была опала, имевшая вид милости. Мне опять кто-то повредил в глазах императора. Мне было очень досадно и грустно получить этот внезапный приказ, которого я совершенно не ожидал; мне было тяжело расставаться с великим князем, к которому я искренно привязался, и с некоторыми друзьями, скрашивавшими мне своей дружбою пребывание в России.
Надо было повиноваться и покинуть Павловск на следующий же день. Великий князь выразил мне свое огорчение по поводу моего отъезда. Мысленно возвращаясь к этим минутам, я вспоминаю, что тогда он уже не был таким, каким я видел его при нашем расставании в Москве, после коронации его отца. Он ближе узнал уже действительную жизнь, и она начала производить на него свое действие. Исчезла часть его грез, в особенности тех, что касались его личной судьбы и о которых мы давно уже больше не говорили. К тому же великий князь не мог совершенно противиться окружавшим его примерам и также искал развлечения в ухаживаниях за дамами, пользовавшимися наибольшим успехом в данную минуту. При прощании со мною, в котором сказалось все его доброе сердце, он обещал писать мне при первой возможности. Я напрасно просил министра разрешить мне остановиться по дороге на несколько дней у моих родителей, живших в местах, через которые я должен был проезжать. В этом мне было отказано. Все же я уезжал с надеждой, что, проезжая так близко мимо них, я найду случай хоть на несколько минут встретиться и повидаться с ними.
Глава VII
1798–1799 гг.
Приезд в Вену и пребывание там. Отъезд в Италию. Пребывание во Флоренции. В Риме. В Неаполе
Я только что устроился в отдаленном конце Павловска, у опушки леса, в уединенном доме, который во всех отношениях подходил к моим потребностям. Окончив в течение нескольких часов служебные обязанности, я мог ежедневно оставаться у себя, чтобы отдаваться, сообразно с моими желаниями и вкусами, занятиям, полезным или приятным, не подвергаясь несвоевременным посещениям. Я как раз был охвачен тогда приливом творчества. То были минуты сладких иллюзий. Воображение порой внушает надежду на возможность что-нибудь создать. И только, приступив к работе, приходишь к не особенно лестному для себя заключению, что для успешного выполнения заветного плана требуются долгий труд и разнообразные познания и что для этого нам часто не хватает таланта и настойчивости.
Итак, я был огорчен, получив неожиданный приказ оторваться от моих мечтаний, явиться менее чем в двадцать четыре часа в Петербург, чтобы ознакомиться с депешами, касающимися посольства в Пьемонт, куда меня назначали. Прежняя корреспонденция, найденная мною в архивах министерства, давала только общее понятие об обязанностях, связанных с этим постом; что же касается моей специальной миссии, мне не дали на этот счет никаких положительно инструкций.
Через восемь дней, ушедших на приготовления к путешествию, я покинул Петербург, разочарованный официальным отказом в разрешении остановиться в Пулавах. К счастью, Mierzdznec лежал у меня на пути. Моя старшая сестра, предупрежденная о дне моего проезда, примчалась туда, чтобы дать мне сведения о наших родителях. Мы провели вместе часть ночи и утро, передавая друг другу наши радости и огорчения. Осторожность не позволила мне ни остаться дольше, ни поехать повидаться с родителями. Мы расстались в надежде встретиться в Вене, где находилась уже моя младшая сестра, Замойская, и куда вскоре приехала и старшая.
Прошло четыре года с тех пор, как мы с братом оставили Вену. Положение мое было теперь совершенно иным. Тогда я уезжал, чтобы просить у русского правительства милости, которая была только оказанием справедливости, возвращения наших имений. Теперь я возвращался в Вену в качестве уполномоченного от этого правительства. Эта перемена положения производила огромнейшее впечатление на все венское общество, в особенности же на представителей австрийской администрации. Несколько зимних месяцев в 1798–1799 гг., проведенных в обществе моих сестер в Вене, я считаю самыми счастливыми в моей жизни. Несколько лет уже моя тетка, Любомирская, жена маршала, проводила там зиму. Она имела отель на улице Бастей (на бульваре) и принимала у себя всех наиболее известных членов венского общества. Тут были женщины, прославленные красотою и умом, и иностранные путешественники, толпами съезжавшиеся в австрийскую столицу, так как Франция и Париж, закрытые для Европы, были в это время ненавистны высшим классам всех стран.
Вена была в то время как бы столицей континента, вступившего в союз с Англией против ужасов французской революции. Среди этого избранного общества, менее австрийского, чем европейского, моим обеим сестрам оказывали самый благосклонный, самый лестный прием. Моя младшая сестра была тогда в расцвете своей действительно необычайной красоты. Старшая сестра, также красивая, особенно блистала умом. Одно неожиданное обстоятельство удвоило тот престиж, которым они пользовались в Вене. По приказанию императора Павла великий князь Константин отправился в армию Суворова, одерживавшую тогда победы в Италии, и должен был проездом остановиться в Вене. Моя сестра, принцесса Вюртембергская, только что разведенная с дядей великого князя, очутилась в затруднительном положении. Она была очень близка с графиней Разумовской, женой русского посла, урожденной графиней Тун, старшей из трех сестер, которые, благодаря своей красоте, изяществу, уму и благородным чувствам, составляли украшение венского общества. Самая младшая из них, впоследствии леди Гильфорд, хотела выйти замуж за князя Иосифа Понятовского и всегда питала к нему братскую привязанность. Графиня Разумовская, несмотря на то, что была женой русского посла, ненавидела, как и ее сестры, всех русских вообще. Но посол, не зная, как отнесется великий князь к моей сестре, начал уже избегать ее, не осмеливался дать ей какой-либо совет и перестал выказывать ей свою дружбу. В день приезда Константина все собрались в помещении посольства, и сестра моя, считая неудобным не явиться в обществе, в котором она бывала ежедневно (тем более, что я был тогда в Петербурге), также поехала туда. Но принятая с признаками заметного беспокойства, она держалась вдали, и никто не решался подойти к ней. Наконец, великий князь приехал, и когда после первых приветствий граф Разумовский приступил к представлению ему дам, явившихся его приветствовать, он спросил, где моя сестра, тотчас же подошел к ней, называл ее своей теткой и вступил с ней в долгий и очень любезный разговор; тема разговора была обширна, так как он говорил ей о ее двух братьях, которых ежедневно видел в Петербурге.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
